ENG | РУС Новости О музее Посетителю Достопримечательности Литература Контакты Археологические исследования Фестиваль

Мероприятия


Кузьмин Сергей Леонидович




Кузьмин С. Л., Волковицкий А. И. Пожары и катастрофы в Ладоге: 250 лет непрерывной жизни?

1250-летний юбилей замечательного памятника отечественной истории вызывает немалые споры, как правило, имеющие под собой не конкретные научные дискуссии, а столкновение идеологических амбиций. Хотелось бы высказать свой взгляд на первые века истории Ладоги, исходя из представлений о реальной сумме фактов, определенным образом систематизированных. Без этой процедуры все построения окажутся околонаучными домыслами.

Все исследователи Ладоги, начиная с Н.И. Репникова, понимали значение стратиграфии в систематизации материалов и их интерпретации. Чтения памяти Анны Дмитриевны Мачинской, ставшие регулярным клубом общения исследователей, как и сборники их материалов с завидной периодичностью публикуемые, кажутся самой подходящей трибуной. Трибуна эта предельно демократична, в чем, несомненно, заслуга Дмитрия Алексеевича Мачинского. Пользуясь данным обстоятельством, позволю в свою работу включить небольшой фрагмент мемуарного характера, но именно он поможет лучше любых историографических изысков понять логику моих нынешних, а когда-то совместных с Аней рассуждений, их дальнейшую эволюцию.

Итак, немного лирики…

Летом 1984 года, находясь в экспедиции Е.А. Рябинина, мы сидели вечером и пили чай (прошу заметить – именно и только чай). Обсуждали наши курсовые за 1й курс. Собственно, только в этой экспедиции в Старой Ладоге мы узнали друг друга как начинающие исследователи, хотя первый раз встретились за год до этого на Кайболовском городище у того же Евгения Александровича. Речь зашла о возможности «конвертации» данных археологии на основе письменных источников в «событийную» историю (хотя вряд ли мы употребляли тогда именно эти термины). Дело в том, что Аня написала работу по Татищеву, а я по домостроительству горизонта Д Земляного городища. Не имея задней мысли, а только чтобы попытаться проследить реальное соотношение типов синхронных построек и выяснить их эволюцию, пришлось разложить Д на «яруса». Само слово ярус, естественно, было заимствовано из практики исследований и публикаций материалов Новгорода. Использовался этот термин и на других памятниках. Следует заметить, что наши учителя – и Лебедев, и Булкин, и Назаренко, и Рябинин, и Лесман, и другие – буквально вдалбливали в нас почтение к хронологии, настойчиво объясняя, что без надежной хронологической системы любые дальнейшие построения не возможны.

Наш разговор и свернул в эту сторону. Если в Новгороде такая хронологическая шкала уже есть (только-только вышли работы М.В. Седовой и Ю.М. Лесмана) и по ней датируют комплексы и памятники за его пределами, то нельзя ли ту же операцию проделать и с ладожским «мокрым» слоем середины VIII – X вв., для которого существовали дендродаты. Так родилась идея «ярусной стратиграфии». Нам еще не было 20 и все казалось просто, понятно, легко и достижимо. Реальность оказалась сложнее.

Мы вскоре это поняли, хотя уже первый вариант стратиграфического пасьянса принес важные результаты. В 1986 году пришлось вносить коррективы. Спустя 18 лет, я сознаю еще большую сложность работы над вопросом стратиграфии. Но он важен. Только его решение, но выверенное фактологически и с методически грамотно сформулированной задачей, может принести успех. Постижение реальной истории...

Стратиграфия и ярусология. Стратиграфия + ярусология = ярусная стратиграфия?

Формулируя свою позицию по отношению к понятию «ярус», мы давали ему определение: «горизонт синхронной застройки и слой образовавшийся за время ее существования». В принципе, оно верно. Но это, конечно, идеальная модель в идеальной ситуации. Теперь я отчетливо это понимаю. Понимаю и то, что ни в одной из моих опубликованных работ методический подход к проблемам ярусной стратиграфии не сформулирован развернуто. Это вызывало вопросы, и даже скепсис. Надеюсь, что недавно вышедшая и эта статьи пробел восполнят. Попробуем ответить на вопрос: в чем специфика стратиграфии и в чем специфика ярусологии, что их рознит и можно ли их синтезировать в «ярусную стратиграфию».

Выделение на поселении, точнее на его достаточно ограниченном участке (около 3000 кв.м. = 1,5-2 новгородских усадьбы Неревского конца) пластов синхронной застройки принципиальных сложностей в основном не представляет. На площадке Земляного городища раскопы исследователей разных лет перекрывали друг друга, затрагивая одни и те же объекты, что позволяло выяснить планиграфическое соотношение построек. При наличии дендродат на одном из них (Е.А. Рябинина), а так же на участках изучаемых А.Н. Кирпичниковым, мы имеем возможность, с некоторыми оговорками, распространить эти даты на всю вскрытую площадь. К сожалению, раскопы А.Н. Кирпичникова закладывались на расстоянии от раскопов Репникова – Равдоникаса – Рябинина, при этом была нарушена традиция именования квадратов по юго-западному пикету, сложившаяся при В.И. Равдоникасе. Все это может весьма негативно сказаться впоследствии, если не выручит дендрохронология.

Основным приемом «ярусологии» служит вертикальное и горизонтальное сопряжение объектов залегающих в слое, будь то усадебный комплекс, постройка, настил или очаг, либо отдельные бревна и плахи. В отношении Земляного городища Ладоги задача выделения объектов, которые в какой-то момент сосуществовали единовременно, формируя картину яруса, облегчена плотностью застройки в горизонтах Д, Е2 и верхнего уровня Е3 и синхронизирующим фактором тотальных пожаров (Д нижнее, Е2, Е3 верхнее). В этих случаях, как и в случае отсутствия следов пожаров, необходимым условием анализа служит факт взаимного перекрывания объектов разных ярусов и горизонтальная связь между объектами одного (мостки, настилы), близкое соседство при сходстве уровня залегания и/или сходность характера окружающего слоя. Для горизонта Д имеют еще значение степень сохранности дерева и соотношение лепной и гончарной керамики.

Конечно, яруса, представляемые в графическом варианте, должны рассматриваться как некая суммарная картина развития застройки поселения на определенном этапе, его своеобразный максимум, итог. Здесь крайне важен «нивелирующий» фактор пожаров. О трех тотальных пожарах говорилось выше. В периоды спокойной жизни смена ярусов происходит постепенно, но как показывают материалы IV яруса (около 810 – около 840 гг.) процесс этот не растягивается дольше 5-8 лет, что подтверждают пики порубочных дат выделенных Н.Б. Черных для Варяжской улицы и среднее время смены застройки ярусов Новгорода (20-25 лет). То есть в нормальной ситуации время функционирования ярусов соответствует смене поколенческих генераций, а именно они объективно проявляются в археологических материалах и позициях групп комплексов в хронологических шкалах. Выделение соответствующих периодов и ступеней вряд ли возможно с большей дробностью. Надо думать, что это оборотная (материализованная) сторона непосредственного объекта исторического познания, предметом которого выступают люди и их сообщества, а также, радикальные события, менявшие судьбы тех и других.

Таким образом, на 11 ярусов, выделенных в пределах раскопов Репникова – Равдоникаса – Рябинина, приходится три яруса (IV,V,VIII), застройка которых не только синхронна, но и выступает негативным индикатором для определения других ярусов (то есть тех объектов, которые к ним заведомо не относятся). Разделение застройки 2й пол. X в. (IX и X яруса) особых трудностей не предстваляет. Фактически эта работа начала выполняться еще экспедицией В.И. Рвадоникаса на стадии полевой и отчетной фиксации (особенно в 1957-59 гг.), частично отразившись в публикациях (для 1938-40 и 1948 гг.). На участке Н.И. Репникова картина более гадательна и требует дальнейшей разработки, но она не разрушает главного вывода - застройка Д носит упорядоченный, но гнездовой, а не уличный характер.

Существование 4 уровней (ярусов) застройки периода накопления отложений микрогоризонта Е3 документировано результатами исследований Е.А. Рябинина, давшими им и абсолютные хронологические привязки. Показательно, что они почти совпали с выводами О.И. Давидан, констатировавшей в Е3 три уровня объектов и предложившей середину VIII века как дату древнейших построек. Исследования 1986 г., проведенные в рамках работ Староладожской археологической экспедиции А.Н. Кирпичникова, внесли коррективы в представления о хронологии и стратиграфической позиции «нижнего» большого дома в «пачке» из 3 построек подобного характера, исследованных В.И. Равдоникасом в 1947 году. На последовательности их залегания стоит сама система дробления Е на горизонты Е1, Е2 и Е3. По дендродате (811 г.) он отнесен к IV ярусу, хотя был разобран до пожара, уничтожившего его остальную застройку.

Здесь уместно обратить внимание на этот факт. Он демонстрирует хронологию смены застройки от яруса к ярусу в «спокойной» обстановке. На раскопе Е.А. Рябинина отмечен объект с датой 838 г. Вероятно смена застройки IV яруса следующим началась в конце 830х гг., что сопровождалось демонтажем «большого» дома, но этот плавный процесс был прерван. «Расчетное время» естественной жизни яруса в данном случае подтверждается – 25 (но не более 30 и не менее 20) лет.

Особенно важно выделение серии сходных по условиям залегания и близких по конструкции остатков построек, открытых на слое древней почвы (I ярус). Остающиеся несколько объектов, не относящиеся к IV ярусу, но отделенные от погребенной почвы накопившимся культурным слоем, могут «плавать» в рамках II-III ярусов, что не меняет общей картины.

Таким образом, яруса Земляного городища это, в первую очередь, планиграфические реконструкции, достаточно точно отражающие структуру застройки, этапы и обстоятельства ее изменения и демонстрирующие соотношение различных типов построек на данном участке поселения на протяжении двух с половиной веков.

Стратиграфия (в узком смысле) отличается от ярусологии, тем, что оперирует понятием слоя, в который как составная часть входят остатки строительных объектов. В упрощенном виде предполагается, что сходный по структуре слой содержит относительно единовременные артефакты. Но действительность гораздо сложнее.

Слои Земляного городища середины VIII-X вв. в значительной степени состоят из органических остатков: досок, бревен, щепы, навоза. Если на небольшом участке последовательно могут залегать отличающиеся по своей структуре слои, то распространить эту картину шире далеко не всегда удается. Толща культурного слоя состоит из совокупности линз, образовывавшихся естественно (равномерно) или в процессе подсыпок и нивелировок. Именно нивелировки оказывают существенное влияние не только на стратиграфическую ситуацию, но и на картину планиграфии, на что недавно указывал В.А. Назаренко.

В условиях “мокрого” слоя, в частности ладожского, объекты бывают как синхронны окружающему их на одном уровне слою, так и нет, особенно при наличии такого элемента как цокольные (фундаментные) площадки. Основания построек могут оказаться раньше, ямы и столбы позднее.

Особая проблема заключается в соотнесении отдельных находок с тем или иным объектом, ярусом, слоем. Нивелировочные отметки и характер слоя, в котором находка обнаружена, не всегда дают реальное представление о времени ее попадания в слой (археологизации). Наличие плохо читаемых в «мокром» слое ям и осушительных канав, подсыпки под жилища, наконец, просто возможность вертикального перемещения предмета (закапывания - выкапывания, «втаптывания») еще более усугубляют положение. Как узнать попала вещь на уровень и в пределы жилища, но явно ниже уровня исчезнувшего дощатого пола, до или после его разборки? Только тщательность раскопок, индивидуальный подход к каждому предмету может служить гарантом корректности привязок, да и то не абсолютным. Но неужели все так трагично?

Вовсе нет. Во-первых, «подвешенные» в слое вещи все равно окажутся в хронологической сетке, хотя бы в пределах пары-тройки десятилетий, за счет близлежащих объектов, соотнесенных с ярусами, а, следовательно, датированных. Это позволяет использовать их в построении общих хронологических шкал, хотя и снижает ценность для использования в воссоздании стройной картины жизни на Земляном городище. Во-вторых, «плотные» яруса (IV,V,VIII-IX/X) сами по себе неплохие стратиграфические реперы. В-третьих, ряд линз четко увязан с объектами ярусов (например, древнейший на поселении, если не на всем Северо-Западе, дирхем 699 г. происходит из линзы шлаков кузнечной мастерской I яруса, открытой Е.А. Рябининым). При учете отмеченных выше обстоятельств, выясняется, что большинство находок, не связанных с конкретным ярусом, будет «плавать» только в пределах смежных, но отражающих единый («спокойный») период в истории жизни поселения. Главное не стоит абсолютизировать в исторических реконструкциях отдельные артефакты, важнее выделение их целостных серий и соотнесение с картиной, которую дает ярусология (планиграфическое сопоставление).

Проверка предложенной схемы ярусной стратиграфии может и должна быть осуществлена за счет не до конца исчерпанного потенциала раскопа В.И. Равдоникаса. Это не потребует вскрытия новых площадей на Земляном городище. Дело в том, что подлинные его очертания были ломанными на уровне горизонта Е, часть построек уходит в эти не доследованные участки и возможно их дендродатирование. Некоторые объекты вообще были оставлены на материке и законсервированы. Опыт 1986 года показывает перспективность и важность их повторного вскрытия.

Таким образом, ярусная стратиграфия является своеобразным компромиссом между собственно ярусологией и стратиграфией, вкупе, отражающих динамику развития древнейшего и центрального участка раннесредневековой Ладоги. При некоторых оговорках ярусную стратиграфию можно отождествить с культурной (ср. с работами С.В. Белецкого по Пскову), а именно так, эмпирически, она разрабатывалась всеми предшествующими исследователями. Посмотрим, какая картина предстает на основании этого компромисса.

Что понимать под «непрерывной жизнью»?

Кто сомневается, что люди, обосновавшись в устье Ладожки с эпохи неолита, продолжали здесь селиться вплоть до наших дней? Вопрос в том, были ли это одни и те же преемственно развивающиеся коллективы. В полной мере сказанное относится к Земляному городищу. Поселение, особенно то, которое претендует на роль эмбриона одного из древнейших городов Руси, все же должно демонстрировать некий континуитет социо-культурной жизни. Кардинальная смена населения или его части, сопровождающаяся крушением прежней социальной структуры, означает, что во многом все начинается сначала.

Первое стабильное поселение на площадке Земляного городища связано с выходцами из Северной Европы. В их числе могло оказаться и, вероятно, было какое-то число аборигенов или выходцев из более южных районов Восточной Европы, но их роль явно не доминирующая. К этому этапу жизни относятся не менее 4 «больших» домов каркасно-столбовой конструкции с очагом в центре и кузнечно-ювелирная мастерская (I ярус). Пешеходные мостки, связывающие мастерскую с одним из жилищ показывают, что кузня принадлежала именно этим людям, а не мифическим сезонным бродячим ремесленникам. Время появления норманнов в низовьях Волхова и создание одной из их общин своего поселка (полукольцевая или кольцевая застройка, наличие в составе коллектива женщин) корректно определить как «до 753 года». Древнейшая порубочная дата фиксирует лишь один из этапов его жизни – строительство кузни. Где-то во второй половине 760х гг. колония прекратила существование. Сокрытие набора инструментов и вотивного изображения Одина говорит об экстраординарном характере этого события. Его следует считать первой катастрофой в истории Ладоги VIII-X вв. и связана она с притоком нового населения или захватом в Нижнем Поволховье господствующего положения носителями восточноверопейских культурных традиций, с наибольшей долей вероятности славянами (формирующимися словенами).

С 770х и вплоть до 830х гг. (II-IV яруса) на поселении наблюдается стабильность и его рост, подтвержденные материалами планиграфии и домостроительства. Наблюдается преемственность в развитии вещевого комплекса, который помимо ювелирных традиций лесной зоны Восточной Европы, демонстрирующих вкусы «ладожанок» той поры, пополняется эклектичным по происхождению комплексом предметов (бусы, гребни, оружие, восточное серебро, ножи IV группы по Р.С. Минасяну и т.д.). Вместе с набором лепной посуды они составят основу явления, именуемого «культурой сопок», хотя ныне этот термин представляется уже не вполне удачным. Это отличное и от Скандинавии, и от прежних традиций Северо-Запада новообразование может рассматриваться как основа дальнейшего формирования древнерусской культуры в ее северном варианте. Оно зародилось в Поволховье в течение жизни 2-3 поколений и затем началось его дальнейшее распространение, маркирующее местами славянскую (словенскую) колонизацию.

Касательно Ладоги следует отметить, что здесь на участке, исследованном Е.А. Рябининым, в 780х гг. появляется и до конца 830х гг. действует стеклодельная мастерская, быть может, единственная на Северо-Западе в тот период. Она связана с «малой» срубной избой с печью-каменкой в углу, которая на уровне IV яруса обрастает хозяйственными строениями и оградой, превращаясь в настоящую усадьбу. Именно в эту эпоху Ладога прочно втягивается в восточную торговлю. Размеры поселения по-прежнему невелики, но вероятен наплыв сезонного населения, для прокорма которого могли предназначаться хранилища зерна, фиксируемые в северной части раскопа В.И. Равдоникаса. Около 840 г. мирная жизнь поселения нарушена, и оно гибнет в пожаре, причем обжитое место на участке Рябинина превращается в пустырь, а стеклодельное производство не восстанавливается. Это был первый тотальный пожар и вторая катастрофа в истории Ладоги.

Спецификой застройки V яруса (ок. 840 – ок. 865 гг.) стало появление в северной части раскопа В.И Равдоникаса «большого» дома каркасно-столбовой конструкции с очагом на центральной оси, выделяющегося размерами и расположением. С этим сооружением связана находка палочки с руническим текстом. Строятся еще два больших дома, отличные по ориентации от упомянутого выше. В своей конструкции и интерьере они сочетают североевропейскую и восточноевропейскую традиции. С ними связаны «малые» срубные дома с печью-каменкой в углу. Можно уверенно сказать, что какая-то часть населения, как мужского (судя по домостроительству), так и женского (судя по украшениям), осталась на поселении, но его социальный статус переменился. Следует заметить, что в отложениях, сформировавшихся за время существования застройки V яруса, предметы однозначно связанные со скандинавами составляют специфический набор (шашки, фрагменты обкладки игральной доски, культовые предметы). Это элементы мужской субкультуры, женские украшения отсутствуют. Ассортимент бус беднее. Но самым любопытным фактом является высокая концентрация деревянных игрушечных мечей.

Между 863 и 871 годами (около 865) поселение вновь подвергается тотальному разгрому, сопровождавшемуся мощнейшим пожаром. В его военном характере не приходится сомневаться. В соответствующем (предматериковом) слое на раскопе А.Н. Кирпичникова, в обводной канавке обнаружены обгорелые останки женщины и ребенка. Видимо, поселению пришлось вновь поменять не только хозяев, но и подавляющую массу обитателей.

После этого пожара никакой преемственности в застройке не наблюдается. Вызывает удивление несоответствие достаточно мощного слоя горизонта Е1 и чрезвычайно слабой плотности застройки. Оно еще ждет своего разрешения. Складывается ощущение, что от застройки VI и VII ярусов сохранились только мозаичные пятна. Одно из них, наиболее выразительное, в южной части раскопа представлено кузницей, перекрытой сложным жилищно-хозяйственным комплексом, основой которого служит сруб с печью-каменкой в углу. Около 894 года на участке распопа Е.А. Рябинина возводится крупногабаритное, вероятно, двухэтажное сооружение, вполне претендующее на роль хором. Вещевой комплекс содержит серию изделий североевропейского облика (в том числе предметов женского костюма). С этим же слоем связана трапециевидная подвеска типа смоленских длинных курганов. В целом, горизонт Е1 создает впечатление периода стабильности, завершившегося взрывообразным формированием застройки, залегающей в основании горизонта Д (VIII ярус).

Некоторые исследователи упорно именуют ее уличной, хотя за улицу В.И. Равдоникас и Г.П. Гроздилов принимали настил большого хоромного комплекса, пришедшего на смену «дому 894 года». Новое сооружение повторяло расположение предыдущего, находясь под углом к рядовой застройке, сгруппированной в «гнезда» из трех-четырех «малых» жилищ и 2-3 хозяйственных построек-клетей. На участке раскопок Н.И. Репникова, возможно, уловлен угол еще одного большого хоромного комплекса. Весьма любопытен характер находок. Впервые появляется круговая керамика, но она не преобладает. При обилии бус и гребней, меняющих свою форму, нет выразительных металлических изделий убора как скандинавского, так и носителей «культуры сопок» (височных колец, трапециевидных подвесок, накосников), в обилии встречающихся как в сопках окрестностей самой Ладоги, так и на памятниках Поволховья и более отдаленных. При этом нет сомнения, что в 920-940х гг. на Земляном городище обитали носители обеих культурных традиций. Около 950 г. происходит пожар, уничтоживший застройку VIII яруса. Он существенно отличается от предыдущих тем, что кардинальных перемен в застройке не наблюдается, хоромный комплекс подвергается лишь небольшой реконструкции. Вполне возможно, что пожар был вызван случайной причиной, хотя возможны и иные трактовки.

IX-XI яруса (2я пол. X в.) демонстрируют период стабильности, прерванной набегом ярла Эйрика (997 г.). Новацией в культуре является появляющаяся опять серия металлических деталей скандинавского женского убора. На уровне X яруса (вероятно, 970е-990е гг.) происходит перенос хоромного комплекса, изменение его конструкции в сторону типичного древнерусского облика и включение в систему рядовой застройки. На участке раскопок Н.И. Репникова к этому времени относится сложное сооружение нежилого характера с центральной частью на каменном фундаменте, для которого не исключена интерпретация как церкви.

Возможности исторической интерпретации.

Перед тем как высказать свои предположения о вероятной интерпретации ладожских материалов на основании изложенной выше картины, стоит сделать ряд существенных замечаний.

Во-первых, многие важные исторические выводы делаются именно при обращении к Земляному городищу. Это понятно, поскольку оно остается единственным на севере Руси памятником с «мокрым» слоем и дендродатами середины VIII – середины IX вв. Но именно здесь кроется возможное искажение действительной исторической картины. Земляное городище лишь маленькое окошечко в мир прошлого. В силу отсутствия слоев с органикой трудно выяснить реальное хронологическое соотношение поселения в низовьях Ладожки с окрестными памятниками (Любша, Новые Дубовики, Горчаковщина и др.).

Во-вторых, совершенно недостаточно изучена с точки зрения археологии историческая топография самой Старой Ладоги. Раскопки были сосредоточены только на двух участках (Земляное городище и Варяжская улица), а на остальных они носили эпизодический, чаще всего, разведочный или вспомогательный по отношению к архитектурным исследованиям характер. Поэтому «белым пятном» зияют на общей картине значительные площади, где есть материалы рассматриваемой эпохи. Не ясно, насколько сухой слой может быть сопоставим с «мокрым» и как эта специфика отражается на возможности использования информации, полученной при изучении первого. Наконец, в крайне неудовлетворительном состоянии пребывает исследованность некрополя Ладоги. Культурно-хронологическое соотношение курганов Плакуна и сопок с поселением в большей степени декларируется, чем обосновывается, а остальные погребальные древности целенаправленно не изучались, не систематизированы и опубликованы только частично. Учитывая эти замечания, возьму на себя смелость в качестве некоторой полемики рассмотреть варианты интерпретации картины прослеженной в нижних слоях Земляного городища.

Реконструкция истории первых десятилетий Ладоги и ее округи крайне затруднена отсутствием письменных источников. Можно только догадываться, что проникновение скандинавов в низовья Волхова связано с колонизационным движением, охватившим Восточную Балтику в вендельскую эпоху (Гробине, Аланды, Юго-Западная Финляндия, Тютерс). Какое-то значение, вероятно, имела притягательная сила устойчивых, но систематически мало изученных, связей по оси Прикамье – Скандинавия.

Появление на Земляном городище людей, принесших традицию изготовления украшений из оловянистых сплавов, диагностирует другое встречное движение, которое связано со славянской колонизацией севера лесной зоны Восточной Европы. Ладожские материалы фиксируют нижнюю хронологическую границу начала устойчивых контактов населения Северо-Запада со скандинавами и верхний временной рубеж проникновения славян в Поволховье – середина/третья четверть VIII столетия. Подчеркну, что и то, и другое положение базируются, именно и только, на данных полученных при раскопках Земляного городища (I и II яруса). В последнее время есть тенденция к удревнению этих хронологических границ, вполне имеющая право на существование.

Особых оснований для интерпретации культурной общности, сложившейся в Поволховье к 1й трети IX в. (IV ярус), как «руси», полиэтничной по характеру, но с лидирующей ролью скандинавов нет. Тем более, вряд ли стоит характеризовать это общество как «раннегосударственный организм». Оно вполне соответствует варварским объединениям, возникавшим в эпохи миграций. С таким же успехом можно видеть за ним один из этапов консолидации населения Северо-Запада, в частности, этно-политического объединения словен. В любом случае, следует отметить, что значительную роль, начиная с рубежа VIII-IX вв., стала играть система межрегиональных коммуникаций. Именно встречные колонизационные потоки заложили основу ее формирования, а Ладога выступила связующим звеном между морским пространством Балтики и континентальными просторами Восточной Европы. Поэтому борьба за обладание этим пунктом становилась неизбежной. Здесь мы подходим к возможностям более надежных и конкретных реконструкций. Пожары ок. 840 и ок. 865 гг., несомненно, отражают эту борьбу, непосредственно предшествовавшую «призванию Рюрика».

Недавно Д.А. Мачинский, развивая свою точку зрения на начальные этапы истории Руси, обратил внимание на совпадение редкого имени Хергейр/Херигар, фигурирущего одновременно в скандинавской эпической традиции и «Житии Ансгария» Римберта. Если в «Саге о Хальвдане сыне Эстейна», содержатся сведения о престарелом конунге Альдейгьюборга (Ладоги) Хергейре, павшем в борьбе за него, то каролингский источник сообщает о крещении в Бирке знатного свеона-шведа Херигара, занимавшего после короля второе положение и в 850-851 гг. руководившего борьбой с датчанами. Далее Д.А. Мачинский выстраивает интересную, но не лишенную противоречий, схему событий. Для ее обоснования пришлось сильно омолодить гибель IV яруса Ладоги, растягивая его хронологию почти до полувека и сокращая хронологию V яруса, за время которого сформировался мощный горизонт Е2, до полутора-двух десятилетий. Мне кажется, что имеющиеся в нашем распоряжении данные можно интерпретировать иным и вполне логичным образом. Не имея возможности дать развернутую аргументацию здесь, изложу свой вариант хода событий тезисно.

Около 840 г., в момент пика экспансии викингов на Западе, свеи захватывают Ладогу, превращая ее в базу для походов за данью к «племенам» Верхней Руси. Одновременно, они получают выход для военно-торговых поездок на Арабский Восток, выступая там под именем «русов». Данный эпизод отразился как «дань варягам из-за моря» в «Повести временных лет», сведениях о насилиях «русов» над «сакалиба» (не только славяне, но и другие северные народы) восточных географов и, главное, в эпической памяти свеев. Об этом красноречиво свидетельствует речь Торгнюра на тинге в Упсале («Сага об Олаве Святом» «Круга земного»), произнесенная около 1018 г. Знатный швед, ссылаясь на своего деда, помнившего конунга свеев Эйрика (ум. около 871 г.), сообщал о его ежегодных походах на восток в молодости и подчинении ряда областей Балтики. Археологическая специфика V яруса вполне соответствует всем этим свидетельствам, а главное, имеет хронологическое совпадение.

Вполне вероятно, что Эйрику (а, может Эйрикам, т,е. и его дяде), использовавшему нарастающее движение викингов, удалось на время создать «державу свеев», одновременно «выпустив пар» в самой Швеции. Конечно, как и другие варварские державы, к коим стоит причислить Русь до Владимира или государство Кнута Могучего, она была лоскутна и эфемерна, а зависимость ограничивалась выплатами дани и поставками вспомогательных вооруженных отрядов. Ладога середины IX в. хорошо вписывается в такую картину. Наличие сменного воинского контингента (даньщики), местные наложницы и «обсуживающий персонал», дети как следствие этих отношений – все это, проглядывает через ранние сведения об «острове русов» и замечательно иллюстрируется материалами V яруса.

Созданием «державы Эйрика» и монополизацией свеями восточной торговли можно объяснить блокаду Бирки в 851-852 гг. датчанами, становившимися естественными союзниками словен, чуди, кривичей и мери. Изгнание «варягов из-за моря» нашло свое археологическое проявление в сожжении Ладоги около 865 г., а приход датского конунга Рерика-Рюрика - в скандинавских материалах горизонта Е1.

Внешнеполитические успехи Олега отразились на переориентации связей. Для многих центров ранней Руси именно на рубеже 1й и 2й четверти X в. наступает пора расцвета, что отражено в Ладоге формированием плотной застройки горизонта Д и на участке Варяжской улицы. Не исключено, что пожар середины X в. (около 950 г.) связан с походом на север княгини Ольги (в ПВЛ под 947 г.). Такие же следы пожаров отмечены и в других центрах Новгородской земли. И так же как в Ладоге, катастрофы не вели к упадку этих центров, что свидетельствует об устойчивости заинтересованных в их существовании социальных групп и организаций.

Подводя итоги, можно отметить, что в эпоху викингов Ладога неоднократно переживала катастрофы, запечатленные горизонтами пожаров. Некоторые из них сопоставимы с конкретными историческими событиями. Зарождение и укрепление государственности на Руси отразилось на жизни Ладоги. Не смотря на свой особый статус, она с последних десятилетий X в. превратилась в устойчивый поселенческий организм, развивавшийся вплоть до наших дней. Будем надеяться, что и впредь…

Доклад на 8 чтениях памяти Анны Мачинской


к списку публикаций


Нравится