ENG | РУС Новости О музее Посетителю Достопримечательности Литература Контакты Археологические исследования Фестиваль

Мероприятия


Кузьмин Сергей Леонидович




Кузьмин С. Л. Рождение Северо-Западной Руси: демогенез и культурогенез

С.Л. Кузьмин


Особая культурно-историческая область Северо-Западной Руси и России, иногда именуемая Озерным краем, сформировалась в эпоху последних крупных миграций на пространствах Европы. Специфика исторических процессов на рассматриваемой территории во многом определялась расселением на север славян и действием военно-торговых путей с Балтики в Византию и страны Халифата, в движении по которым самое деятельное участие принимали выходцы из Скандинавии. Поэтому вполне естественно, что внимание исследователей привлекают темы межэтнических контактов и взаимодействий в регионе. Не претендуя на всеобъемлющий охват данной проблематики, а тем более окончательное решение отдельных вопросов, целесообразно акцентировать внимание на методических подходах, от которых зависит интерпретация имеющихся материалов и стратегия дальнейших исследований.

Часто в исторических работах, где ставится задача проследить ход этнических процессов, субъектами взаимодействия выступают абстрактные этносы («скандинавы», «славяне», «финно-угры» и т.п.). Эти общности скорее соответствуют широким лингвистическим единствам нежели реально выступавшим на арене истории конкретным социокультурным группам, оставившим материальные следы своей деятельности. Попытки прямой проекции данных одних научных дисциплин на другие заводят исследования на путь бесконечного раскладывания пасьянса археологических материалов - как культур и памятников, так отдельных комплексов и категорий предметов – по «этнической принадлежности». Реалии эпохи варварства, а именно на этой стадии находились жители севера Европы во 2-й пол. I тыс. н.э., иные.

Наиболее устойчивыми остаются кровно-родственные клановые отношения, лежащие в основе обычного права с его самым существенным для такого неспокойного времени элементом – кровной местью или альтернативной ему вирой-выкупом. Людям эпохи варварства наиболее важна была связь с конкретным персонифицированным коллективом, «родом» в широком смысле, который давал кров и защиту не только непосредственным родственникам, но и значительному числу людей к нему тяготевшим. Среди них могли присутствовать иноплеменники: как рабы, так и свободные. Численное соотношение реальных родственников и домочадцев иногда складывалось далеко не в пользу первых. Уже в силу этих обстоятельств варварские общества полиэтничны, если рассматривать их с позиции чистой этноисторической парадигмы. Картину истории осложняют противоречия, порой непримиримые, внутри широких лингвистических единств (например Норвегия – Дания, Норвегия – Швеция для «скандинавов», Русь – Польша, Северная Русь – Южная Русь для «славян» и т.д.), которые по нисходящей переплетались во вражду и дружбу отдельных групп кланов и личностей.

Перспективным для реконструкции исторической картины представляется разделение двух проблем: формирование населения как процесс установления и развития кровно-родственных связей (соответственно имущественно-правовых отношений) и распространение культурных традиций, их отторжение или восприятие, консервация или трансформация.

Казалось бы, тесно связанные процессы проникновения новых групп населения и культурных трансформаций можно легко проследить по данным археологических источников. Однако простая прямая интерполяция здесь невозможна, поскольку невозможно оценить соотношение культурного влияния групп носителей одних традиций на другие и их численность. Вероятно, археологические материалы, систематизированные определенным образом, позволяют решить следующие вопросы:
-

Время проникновения в регион культурных новаций
-

Последовательность и динамика их распространения на территории
-

Сопровождаются ли новые культурные импульсы переменами в системе расселения, возникновением памятников нового облика, ростом плотности освоения территории и процессом расширения зон освоения.

В случае получения аргументированных ответов, при сопоставлении с критически оцененными данными письменных источников, возможна реконструкция политической, т.е. событийной, а не сразу «этнической» или «социально-экономической» истории. Этот простой постулат упорно не принимается значительным числом исследователей. Им кажется что «объективные данные» порождают «объективное» знание об исторических процессах. Не учитывается, что сами процессы состоят из цепи событий, отразившихся в тех или иных археологизированных древностях. Вместо поисков и выявления следов существования и взаимоотношений реальных древних коллективов и, как ни странно звучит индивидуумов, рисуются широкими мазками картины «ассимиляций», «урбанизаций», «классообразований» и т.д.

Предварив этими замечаниями дальнейшие рассуждения, попробуем проанализировать и интерпретировать археологические материалы накопленные к рубежу XX и XXI вв.

* * *

Если говорить о четко прослеживаемых культурных новациях относящихся на рассматриваемой территории к раннему средневековью, то для всех исследователей несомненно, что начало этого периода ознаменовалось распространением могильников т.н. культуры псковских длинных курганов (далее КДК). Вопросы связанные с КДК, так или иначе, включают в контекст проблем расселения в северной части лесной зоны Восточной Европы славян. Действительно, как сам курганный обряд, так вещевой и керамический комплекс этих памятников, широко распространившихся в зонах сосновых боров от верхнего течения Западной Двины на юге до Северного Причудья на севере и от Юго-Западного Белозерья на востоке до Восточной Эстонии на западе, резко контрастирует с материалами раннего железного века на указанной территории. Наиболее обоснованной нижней датой КДК представляются V-VI вв., но остается вопросом, на всей ли территории одновременно распространяется традиция возведения курганных насыпей, за исключением Юго-Западного Белозерья, неизвестная в более ранюю эпоху. Характер появления на обширной территории насыпей КДК воспринимается как взрывообразный. Количество ее учтенных памятников не идет ни в какое сравнение с числом памятников раннего железного века, особенно в северных районах, что наталкивает на мысль о притоке значительных масс нового населения. Но так ли это на самом деле?

Следует учесть - поселений КДК открыто на порядок меньше чем погребальных памятников. Ряд селищ и городищ, подвергавшихся стационарным раскопкам, содержал материалы более раннего периода, что делает актуальным вопрос о культурной и демографической подоснове КДК. Памятники раннего железного века на территории Северо-Западной Руси остаются мало изученными, для некоторых районов они просто не известны, хотя это не говорит об их отсутствии. Лучше исследованы они в южной части ареала КДК и на его восточной окраине. В других зонах практически нет данных для культурной периодизации и абсолютной хронологии памятников на временном отрезке более чем в тысячелетие. В связи со сказанным выше, можно констатировать лишь факт определенной топографической и ландшафтной преемственности в местах расселения носителей традиций раннего железного века и носителей КДК, но она является важным свидетельством определенной преемственности в системе хозяйствования. Однако памятники раннего железного века известны и в совершенно иных ландшафтно-топографических условиях, а вопрос об их верхней хронологической границе и соотношении с другими памятниками остается открытым.

Любопытно, что погребальные комплексы с обоснованными ранними датами открыты на южной, западной и далекой северной окраинах ареала КДК. Из бассейна реки Луги происходит биметаллический кинжал (Турово) и комплекс воина-всадника (Доложское). Последний имеет параллели в восточно-литовских курганах (Таурапилс, Вижай, Засвирье). Эти находки, наряду с серией некоторых других предметов, демонстрируют связь распространения принципиально новой погребальной обрядности на северо-западе Руси с событиями эпохи Великого переселения народов. Такое предположение все больше утверждается среди исследователей и находит подтверждение в материалах сопредельных регионов.

Анализ топографии и структуры размещения могильников частично компенсирует лакуны в информации об обществе носителей КДК, порожденные крайней скудостью инвентаря в ее комплексах. Жесткая ландшафтная приуроченность насыпей КДК к сосновыми борами на легких песчаных почвах связывается многими исследователями с особым типом ведения хозяйства – подсечным земледелием. Оно, в свою очередь, требовало обширного запаса соответствующих лесных массивов. Не стоит сбрасывать со счетов, что и комплексное лесное хозяйство с большой ролью охоты, рыболовства, сборов и промыслов тоже нуждается в определенной территории обеспечивающей жизнь численно пропорционального ей коллектива. Исходя из этих косвенных сведений, анализа погребальной обрядности и размещения погребальных памятников КДК, можно реконструировать гипотетическую социодемографическую структуру ее носителей.

Выделяется несколько территориальных единств ее носителей, более отчетливых на западе (Восточная Эстония, Восточное Причудье и бассейны Луги и Плюссы, Верхнее Подвинье и Себежское Поозерье) и менее отчетливых на востоке. Если говорить о социополитическом единстве носителей КДК, то оно, по всей вероятности, ограничивалось этими территориальными подразделениями. Внутри них прослежено еще два уровня территориальных объединений, низшее из которых может соответствовать большой патриархальной семье и кругу людей с ней связанному. Не разбирая комплекса причин можно констатировать относительную статичность общества носителей КДК, его неспособность к интеграционным процессам внутри и к экспансии во вне. Конечно не стоит занижать уровень его развития, но показательно, что оно не породило сколько-нибудь заметных поселенческих центров; Изборск к их числу относят явно ошибочно. Хотя общее количество людей стоящих за данной культурной традицией могло быть значительным (от нескольких тысяч до, что вполне правдоподобно, 10-20 тысяч или более), его концентрация оставалась невелика, а области сравнительно компактного проживания разделены полосами неосвоенных земель. Нет каких-либо признаков существования стабильной системы внутри- и межрегиональной системы коммуникаций, хотя о прямых или опосредованных контактах говорят немногочисленные импорты, прежде всего бусы.

По справедливому наблюдению ряда исследователей, эта ситуация была «взорвана» в VIII в. Основными хронологическими индикаторами для сер. VIII – сер. X в. остаются материалы Старой Ладоги. Разработанная стратиграфия с дендродатами позволяет определять время некоторых культурных явлений с летописной точностью.

Не позднее 750-х гг. в Нижнем Поволховье появляется группа (группы?) выходцев из Скандинавии или с территорий освоенных ими к этому времени. Следует отметить, что зафиксированный в основании культурного слоя Земляного городища поселок норманнов мог быть не единственным. О характере этой колонии трудно судить однозначно, но важно ее появление до эпохи викингов и до начала устойчивого функционирования военно-торговых путей с Балтики на Арабский Восток. Нам практически не известен поселенческий и культурный контекст Поволховья 3-й четв. I тыс. н.э., поэтому о взаимоотношениях мигрантов и аборигенов нет данных. Одним из камней преткновения остается вопрос о керамическом комплексе, в том числе и о происхождении пресловутой «керамики с ребром», присутствующей в самых нижних слоях Ладоги. Действие кузнечной мастерской, открытой раскопками Е.А.Рябинина, маркирует верхнюю хронологическую грань начала распространения на Северо-Западе некоторых ремесленных традиций, в первую очередь, ковку в технике трехслойного пакета. В культуре ладожских первопоселенцев присутствовали и фризские гребни, получившие впоследствии более широкое распространение.

Где-то на рубеже 760-770-х гг. на Земляном городище фиксируется резкая смена населения. Пришельцев, сменивших скандинавских колонистов, можно уверенно связать с выходцами из более южных районов лесной зоны Восточной Европы. Соответственно ладожские материалы диагностируют верхнюю дату проникновения на Северо-Запад групп исторического славянства - словен. Именно их приход в Поволховье создал необходимые предпосылки функционирования путей через леса и великие водоразделы Русской равнины. Само же встречное движение «из Заморья» и «из Залесья» началось в предшествующий период, но его точное время пока не определимо и может варьировать в достаточно широких пределах.

Принципиальной является оценка характера (численности, состава и социальной организации) коллективов тех и других мигрантов и мотивы их переселения на новые земли. Сразу стоит оговорить, что прямых археологических данных по этим вопросам пока почти нет и, возможно, в ближайшем будущем не появится. Связано это не только со слабой изученностью памятников 2-й пол. I тыс. н. э. или несовершенством методов исследования. Любой начальный период переселений слабо документирован материальными остатками, представляя собой своеобразную нулевую фазу археологических культур, которая фиксируется лишь по разрозненным поселенческим и погребальным комплексам, кладам и случайным находкам. Поэтому особое внимание следует уделять косвенным данным.

С некоторой уверенностью можно определить мотивы новых переселенческих групп. Вряд ли это был аграрный голод в исходных ареалах. Свободных для освоения земель было достаточно в это время и в Скандинавии, и в более южных районах Восточной Европы. Очевидно, что не был решающим фактор транзитной торговли с Востоком, поскольку путь с Балтики в страны Халифата оформился лишь в последние десятилетия VIII в. Представляется наиболее вероятным военно-промысловый характер такого проникновения. Конечно, занятия земледелием, скотоводством и ремеслом пожалуй имели место, но не они становились целью людей снимавшихся с насиженных мест. «Бросок» на восток для одних и «бросок» на север для других групп мигрантов объясняется желанием приблизиться к таежным источникам драгоценной пушнины, возможно, подогревавшимся легендарно-мифологическими сведениями, распространявшимися вдоль оси устойчивых культурных связей Прикамье – Скандинавия. В этом контексте любопытны находки в рассматриваемом регионе вещей прикамского и, шире, восточно-финского облика. Надо думать, что и скандинавские, и славянские группы рассматриваемого периода, проникавшие в регион и далее в таежную зону имели характер сравнительно немногочисленных, но сплоченных ватаг. Напрашивающаяся аналогия с освоением русскими Сибири в XVII в. не кажется натяжкой. Напротив, взгляд на нашу проблему через призму поздних материалов позволит нащупать новые подходы для ее решения.

За периодом первоначального проникновения на рассматриваемую территорию (0–фаза) наступило время оседания и в преимущественном положении оказались ключевые точки с выгодным географическим положением. Именно через них пролегли цепочки путей эпохи викингов, создав своеобразное поле притяжения в котором начали формироваться новые социокультурные общности и за обладание контроля над которыми развернется борьба в IX в. В 780 -800-х гг. по материалам Старой Ладоги прослеживаются симптомы стабилизации ситуации в Поволховье и включения его в широкую систему контактов. В рамках 780-830-х гг. (т.е. в течении жизни 2-3 поколений) происходит начало формирования эклектичного по происхождению культурного комплекса. Основные его элементы (профилированная лепная керамика с ребром, домостроительство, изделия из черного и цветного металла, бусы и др.) иногда вносят в определение «культура сопок». Однако распространение этого культурного комплекса происходит и вне зоны, где фиксируются сопки, а иногда оно явно предшествует усвоению традиции возведения величественных курганов. Близкие материалы содержат поселения вдоль всего течения Волхова (Любша, Новые Дубовики, Холопий Городок) и есть основания относить начало жизни на них к тому же времени. Расположенные в ключевых точках пути по Волхову они демонстрируют сложение в регионе новой социальной структуры. Осмелюсь предположить, что именно в эту эпоху происходит консолидация групп мигрантов – носителей славянских диалектов и восточноевропейских культурных традиций, постоянно испытывающих сильное североевропейское культурное влияние и включивших в свои коллективы значительное число аборигенов - в новую этно-социо-культурную общность известную летописям как «словене». Со временем, объем и характер понятия «словене» мог сильно измениться, но думается, что как оппозит ему другие, окружающие финноязычные группировки получают обозначение «чудь», а заморские и местные скандинавы, сохранившие свои традиции - «русь».

Явления отмеченные в Нижнем Поволховье находят параллели в Нижнем Повеличье и Юго-Восточном Причудье, зоне очень схожей по многим географическим параметрам, но расположенной в стороне от прямых путей на Восток. Здесь в рассматриваемое время появляются значительные центры: городища Псковское, Изборское и Камно. Их соотношение должно быть предметом отдельного исследования, но представляется, что культура слоев VIII-IX вв. этих памятников, как и ряда городищ Восточной Эстонии (Рыуге, Тарту, Отепя), если не рассматривать керамический комплекс, во многом схожа с памятниками Поволховья и территорий между ними. Описанный круг памятников претендует на соотнесение его с летописной чудью «в узком смысле», чудью «Легенды о призвании Рюрика» и участника походов Олега, Игоря и Владимира. Самоназвание этой группировки не попало в летописи (если это не загадочная «мерева – нерева»), поскольку в течении X в. она лишилась своей культурной и языковой самобытности. Надо думать, что в северо-западной части ареала КДК в состав этой общности вошли ее носители, вероятно, составив значительную часть демографической подосновы.

Систематическое исследование памятников IX в. за пределами Поволховья и Причудья только разворачивается. Хронология их не может быть пока уточнена, а соответственно не ясны другие вопросы. Раскопки Надбелья на Оредеже, Курской Горы в верховьях Луги, Еськов на Мологе, Бережка в Молого-Мстинском междуречье и других поселений показывает, что расселение в отмеченных микрорегионах носителей культуры, сложившейся в Нижнем Поволховье к 830-м гг., происходит не позднее 2-й пол. IX в.; вопрос о более ранней дате остается открытым. Имеющиеся данные как будто говорят, что внутреннее освоение региона на первых порах продолжает сохранять военно-данническую и торгово-промысловую направленность. При этом объектом экспансии становятся носители КДК. Спрос на рабов в дальней торговле мог придавать экспансии довольно жесткий характер. Не исключено, что толчком к началу внутреннего освоения региона носителями культурных традиций, которых я предположительно отождествляю со словенами, послужило обострение обстановки в Нижнем Поволховье вызванное возрастанием военной активности скандинавов.

840-е гг. были одним из пиков экспансии викингов на Западе. Эпическая память свеев сохранила предания о захвате земель по Восточному пути во времена конунга Эйрика, умершего около 871 г. Именно на этот промежуток времени приходятся сведения летописи о «варяжских данях». Материалы зажатого двумя слоями пожаров (ок. 840 и ок. 865 г.) V яруса застройки Земляного городища Старой Ладоги (=горизонту Е2) однозначно свидетельствуют о появлении на поселении новой группы скандинавского происхождения и с ее появлением связано частичное уничтожение или изгнание его предшествующих обитателей. Симптоматично уничтожение двух усадеб, существовавших 60-70 лет и прекращение работы связанной с ними стеклодельной мастерской. Военное превосходство обосновавшихся в Ладоге норманнов (свеев ?) могло основываться на поддержке соотечественников «из-за моря», а поселок превратился в опорный пункт для походов за данью-контрибуцией. В этих условиях вполне вероятен уход части словен «в сторону» от Поволховья. Сама география будущего ядра Новгородской земли определяла три направления движения: на запад в бассейны Луги и Шелони, на юг по Ловати и Поле, на восток в Помостье. Они или отразили, или способствовали оформлению широко распространенной на определенной стадии общественного развития тринитарной военно-политической организации. Летописные и другие источники позволяют констатировать ее наличие на Северо-Западе, связь с Новгородом и словенами, при некоторой «оппозиционности» княжеской власти Рюриковичей, по крайней мере с эпохи Олега до правления Ярослава (кон. IX – 1-я пол. XI в.).

Общая опасность могла на время сгладить противоречия между словенами и другими группами местного по отношению к «варягам из Заморья» населения. Более организованные словене, внедряясь на территории заселенные носителями КДК компактными сплоченными группами оказывались в отдельных микрорегионах несомненно сильнее и многочисленнее окрестных аборигенов. При таких условиях, принимая во внимание распространенность полигамных браков и включения в род всего потомства на равных правах, наращивание «демографической массы» словен шло очень быстрыми темпами. Наличие в керамическом комплексе поселений с «ладожской» культурой посуды форм восходящих к КДК служит подтверждением этой гипотезы. Механизм экспансии носителей комплекса культурных традиций, сложившегося в Поволховье к сер. IX в. и который на протяжении 2-й пол. IX-X вв., впитывая новые импульсы, трансформируется в древнерусскую культуру, хорошо прослежен по материалам Полужья и Поплюсья.

Изгнание около 865 г. осевших в Ладоге норманнов, сопровождавшееся кровопролитием и тотальным разгромом поселения, последевавшие за ним междоусобицы и призвание Рюрика стали кульминационным моментом в оформлении нового политического объединения. Оно получает развитие в X в. и завершается в X – 1-й трети XII вв. образованием средневековой Новгородской земли.


к списку публикаций


Нравится