ENG | РУС Новости О музее Посетителю Достопримечательности Литература Контакты Археологические исследования Фестиваль

Мероприятия


СЕЛИН АДРИАН АЛЕКСАНДРОВИЧ




Селин А. А. Что говорил архимандрит Киприан в Выборге в 1613 г.

   Проблема генезиса Российской государственности волнует политиков и историков несколько столетий. Связано это с острой потребностью самоидентификации национальной культуры, в которой место государства – неизмеримо большее, нежели в других культурах Европы. Этиология государства волновала умы раннемосковских мыслителей. Уже в конце XV века появилось «Сказание о князьях Владимирских», в котором высказывалась претензия московских великих князей на римское наследство; через несколько десятилетий была сформулирована концепция «Москвы – Третьего Рима». В те же годы в круг чтения светских лиц входят летописные памятники; сам этот круг активно расширяется в течение XVI столетия. Идея о происхождении московской княжеской династии от кесаря Августа была воспринята современниками. В 1613 году в Выборге архимандрит Хутынского монастыря Киприан излагал шведским посланным свою интерпретацию происхождения рода московских государей от Рюрика, от Пруса и от Августа. Это было отмечено шведскими учеными-очевидцами. С этого момента началась длительная дискуссия о происхождении московских государей, длящаяся по сей день, как в среде политологов, так и в среде профессиональных историков.
   Важно отметить внимание к вопросам этиологии Российского государства в начале XVII века. Политический распад государства в 1605-1617 гг., получивший в русской исторической традиции название «Смутное время», выявил многие специфические особенности отдельных частей страны, и неожиданно пробудил местную политическую мысль. Особенностью Новгородской земли являлось то, что элиту города в начале XVII века составляли не потомки новгородских бояр, а происходившие из северо-восточных областей московского государства служилые люди. Видимо, то же можно сказать и о черном духовенстве города: его связь с домосковской жизнью Новгорода не прослеживается. При этом, региональная самоидентификация новгородцев в годы Смуты вполне очевидна  и прослеживается по всем источникам.
   Оценивая культурные явления в новгородском обществе в годы Смуты, обращает на себя внимание интерес к наследию Древней Руси в образованной среде того времени. Число источников по духовной жизни Новгорода эпохи Смуты достаточно невелико. Хорошо исследованный архив Новгородской приказной избы  не содержит документов этого рода.. Лишь в ряде случаев источники «проговариваются» и указывают на какие-то стороны повседневной жизни – слухи, циркулировавшие в городе, молитвы писцов. С другой стороны, известны конкретные события новгородской истории этого периода, указывающие на то, что искания образованных людей были неординарными и характерными.
   Есть источники, позволяющие судить о круге чтения образованных новгородцев начала XVII века. Существуют доскональные исследования об уровне начитанности приказной среды в это время. Выдающимся «начетчиком» был дьяк Иван Тимофеев. Язык его произведения исследователи выделяют из круга других произведений о Смуте. Общеизвестно, что в произведении Тимофеева использованы памятники более раннего времени («Повесть о новгородском белом клобуке», летописные произведения).
   Видимо, начитанность не была редкостью в приказной среде. Акты пограничного межевания в Карелии 1618-1620 г. донесли до нас язык другого новгородского приказного, подьячего Василия Частого. Вот его пример (подьячий Частой отвечает шведским уполномоченным)[1]. Скорее всего, именно к Василию Частому относились укоризненные слова дьяков Посольского приказа, обращенные к межевым послам. Они писали, что не могут понять смысла отписок Частого: тот, по их мнению, писал ни по-русски, ни по-немецки, но более все же по-немецки, без согласования времен и падежей, таким образом, совершенно непонятно для читателей. Послам было указано делать все так же, по русскому обычаю, чтобы их отписки были написаны понятным языком, не немецким и не книжным.[2]. Именно этот книжный язык, видимо, и принадлежал В. Ф. Частому, так раздражавшему шведских уполномоченных.
   Недавно В. Г. Вовина поддержала высказанное в середине ХХ в. С. В. Дмитриевским[3] суждение о том, что дьяк Тимофеев был скорее не автором, а редактором «Временника»[4]. Оба ученых ссылаются на несхожесть языка деловой письменности, к которой был привычен дьяк и того витиеватого языка, на котором был составлен «Временник». Пример с витиеватым языком новгородского подьячего сеет новые сомнения во взгляде на авторство Временника. Несомненно знакомый с Тимофеевым подьячий Василий Частый, как видно из приведенного примера, и в деловой письменности изъяснялся весьма вычурно.
   В Новгороде начала XVII века было сильно влияние памятников века предшествующего. В вещах тушинского дьяка Дениса Сафонова, служившего в 1611 г. в Новгороде были обнаружены какие-то сочинения Андрея Курбского. Но особенно часто как в официальных документах, так и в литературных произведениях фигурирует легенда о происхождении Рюрика из Прусской земли. Эта легенда становится известна по созданному в конце XV века «Сказанию о князьях Владимирских». В XVI в. она получает свое развитие, и родословие Рюрика возводится к Августу Кесарю.
   Эта родословная легенда присутствует и во «Временнике» Тимофеева, и в наказах Новгорода послам 1611-1614 гг. И дьяк Иван Тимофеев, и архимандрит Киприан находились под влиянием той традиции чтения и, вместе с тем, той политической риторики, которая сложилась еще при Иване Грозном. Именно в 1570-е годы складывается новое отношение к древнерусскому наследию. Именно тогда легендарные тексты Начальной летописи становятся общеизвестны, в частности – варяжская легенда. По особому это актуализируется в годы 1611-1617.
   В политической риторике Новгорода первым обращением к древнерусскому наследию было использование в наказе посольству юрьевского архимандрита Никандра от 25 декабря 1611 г. в Швецию упоминания о варяжском происхождении Рюрика.
   Именно в этом контексте следует оценивать обращение хутынского архимандрита Киприана на Выборгских переговорах лета – осени 1613 г. к легенде о призвании варягов. Острота политической ситуации в Новгороде (и в Московском государстве вообще) неожиданно вызвало обращение к летописной традиции.
   Киприан был одной из самых противоречивых фигур в Новгороде Смутного времени. Как и большинство настоятелей важнейших новгородских монастырей, он участвовал в посольствах, направляемых из Новгорода в Швецию, Москву и другие города. Однако ничего не известно о роли, которую в этих посольствах играли, к примеру, вяжицкий игумен Геннадий или даже юрьевский архимандрит Никандр. Позиция же Киприана во всех посольствах выглядит яркой и самостоятельной. Его неординарная личность как при жизни, так и после смерти удостаивалась самых противоречивых оценок: от резко отрицательных до панегиричных.
   Киприан позитивно характеризуется Новым летописцем, созданным в кругах, близких к патриарху Филарету, как моливший верных Михаилу Федоровичу новгородцев, «чтобы пострадали за  истинную православную христианскую веру»[5]. По мнению Л. Е. Морозовой, Киприан был автором Нового летописца[6]. Это мнение было оспорено В. Г. Вовиной, утверждающей, что нет достаточных оснований утверждать, что этот памятник был составлен духовным лицом[7]. Как справедливо отметила В. Г. Вовина, при этом в грамотах 1615 г., посланных в Новгород, Киприан, как и все новгородцы, обвиняется в измене[8]. В последнее время Я. Г. Солодкин высказал серьезные сомнения в том, что источником летописного рассказа о мучениях Киприана был сам архимандрит Хутынский[9]. На посту новгородского митрополита Киприан возбудил против себя неприязнь определенной части городской элиты, что выразилось в возбуждении против него дела о «неправдах и непригожих речах»[10]. Подробный очерк, посвященный Киприану написан Е. К. Ромодановской, отметивший масштаб личности архимандрита (позднее архиепископа Тобольского, митрополита Крутицкого и, наконец, Новгородского), продвигавшего культ новгородских святых и святынь в Сибири, инициатора сибирского летописания, создателя Чиновника Новгородского Софийского собора, возможного покровителя создания «Повести о Словене и Русе»[11]. В вышеупомянутом очерке В. Г. Вовиной отмечается также особая близость Киприана к Филарету и вместе с тем самовластность иерарха, велевшего, в частности, именовать себя «господином митрополитом»[12]. Резко негативную оценку Киприану дает в своих работах Е. И. Кобзарева, считающая, что Киприан ― «человек достаточно трусливый, готовый во избежание неприятностей служить кому угодно»[13], Киприана, вернувшегося летом 1615 г из Москвы она характеризует так: «в очередной раз испугавшийся Киприан раскаялся в своих действиях»[14].
   Здесь не стоит касаться проблемы достоверности легенды о призвании варягов. Ее выдающиеся литературные достоинства, а также востребованность в политическом дискурсе начала XVII века привели в 1613 г. к воспоминанию о древнем прошлом Руси, преемственность с которой была необходима новгородским интеллектуалам этого времени для обоснования новгородской идентичности.
   Тема «Варяги в политической риторике новгородцев начала XVII века» сегодня лучше всего разработана в нескольких, в значительной мере повторяющих друг друга работах прежде липецкого, а ныне московского исследователя В. В. Фомина. Пафос его работ заключается не в исследовании вопроса об обращении к древнерусскому наследию в Новгороде, но в доказательстве шведского происхождения позднейшей «норманистской» историографии XVIII-XX вв.
   Доказывая прибалтийское происхождение «варягов», Фомин увязывает упоминание Грозным в послании Юхану III 1573 г. немцев-варягов, служивших Ярославу Мудрому, не с немцами-шведами, а с немцами южных берегов Балтики. По Фомину, такое обращение Ивана Грозного к древнерусскому наследию было связано с матримониальной проблемой: Грозный – Эрик – Екатерина Ягеллон – Юхан и стремлением шведских королей наладить прямые контакты с Москвой, минуя Новгород. Обращение русской дипломатии к старине Ярослава Мудрого Фомин справедливо прослеживает вплоть до Столбовских переговоров. Интересно наблюдение исследователя о том, что  в пространной редакции “Сказания об осаде Тихвина монастыря” к шведскому войску 8 раз приложен термин “варяги”, а в “Новом летописце” они же именуются немцами[15].
   Слабость работ Фомина, доказывающего нескандинавское происхождение варягов, рассмотрена в недавно опубликованной монографии Л. С. Клейна. Вместе с тем Клейн же подчеркнул настойчивость и дотошность Фомина в исследовании событий конца августа 1613 .г. в Выборге. И здесь следует с ним согласиться.
   Достаточно убедительна прямая речь Киприана, переданная Даниэлем Юртом, записавшим, что архимандрит упомянул, «что последний из их великих князей был из Римской империи по имени Родорикус». Действительно, выяснено, что в речи архимандрита Киприана 28 августа 1613 г. прозвучало изложение легенды об Августе кесаре. Полагаю, что в речи Киприана не было сделано акцента на преемственность шведов по отношению к варягам Повести временных лет. Здесь важнее другое: присутствие в новгородском политическом дискурсе начала XVII века тех представлений о древнерусской истории, которые были привнесены в сознание образованных людей в середине XVI века. Другим источником об этих идеях являются сообщения Юхана Видекинда, основанные, видимо, на документах Государственного архива Швеции
   Приведу цитату: «Из древней истории видно, что за несколько сот лет до подчинения Новогорода господству Москвы его население с радостью приняло из Швеции князя Рюрика; так и теперь для защиты герцога достанет сил у одних новгородцев»[16]. Уже через два года, в 1615 г. Петр Петрей сделал попытку осмыслить термин «варяги», явно также употребленный Киприаном в речи.

Как пишет Клейн: «открытие сделано, но цель вряд ли достигнута».

   Для того, чтобы оценить поступок Киприана в Выборге следует подробнее рассмотреть его наследие. В историографии наиболее удачно разработан «сибирский» эпизод жизни новгородского мыслителя – основание тобольского архиерейского дома, строительство Софии в Тобольске, распространение почитания Варлаама Хутынского в Сидири, создание жития Ермака, а также последние годы его жизненного пути, проведенные на новгородской митрополии. По мнению ряда исследователей, Киприану принадлежит авторство «Повести о Словене и Русе» — литературного произведения начала XVII века, ставшего в годы рождения национальной историографии предметом жарких споров, а для провинциальной русской историографии XVII-XVIII веков неисчерпаемым источником. Вплоть до сегодняшнего дня «Сказание» используется в околонаучных популярных штудиях, преимущественно национал-патриотической направленности. Известные с середины XIXв. церковные определения Киприана, данные им во время пребывания на посту новгородского митрополита также имеют явную связь с древнерусским наследием: в сборнике определения Киприана следуют непосредственно за уставами киевских князей Владимира и Ярослава. Эти уставы лежат в основании канонических определений Киприана[17].
   Выступление Киприана в Выборге должно, как мне представляется, оцениваться в более широком контексте обращений новгородцев к наследию древнерусской эпохи. Здесь любопытная фигура новгородского митрополита Исидора. Его роль на протяжении всех лет существования новгородского правительства 1611–1617 гг. вероятно менялась[18].  Этому деятелю новгородской жизни начала XVII в. посвящены обстоятельные биографические очерки Я. Г. Солодкина и Е. В. Крушельницкой. Последняя исследовательница показала личность Исидора как выдающегося книжника, чей келейный сборник сыграл заметную роль в дальнейшей рукописной традиции[19]. В статье Л. Е. Морозовой о Смуте в Новгороде Исидору приписывается «план создания отдельного Новгородского государства во главе со шведским принцем Карлом Филиппом», которое, по мнению исследовательницы, фактически существовало с июля 1611 г. по 27 февраля 1617 г. С такой позицией, конечно же, согласиться невозможно[20]. Н. И. Костомаров упоминает о крестном ходе, который 9 июля 1611 г. Исидор совершил к Знамению, символу победы новгородцев над суздальским войском[21]. Участник переговоров со шведами и выработки договора 25 июля 1611 г., Исидор в первые годы новгородского правительства находится в тени от дел. По возвращении из Швеции И. Якушкина 8 апреля 1612 г. грамота нового короля Густава Адольфа была прочитана в присутствии Делагарди у митрополита Исидора[22]. Г. А Замятин привел к характеристике Исидора его отписку в Москву от 15 ноября 1612 г., за три с небольшим месяца до царского избрания. В ней митрополит увещевает московское государство быть заедино с Новгородским и признать государем Карла Филиппа[23]. Из Москвы же митрополиту ответили уклончиво, но и не отказали: надо обослаться со всеми землями и подождать, пока принц приедет в Новгород. Митрополиту Исидору принадлежит инициатива еще одного обращения к древнерусскому наследию Новгорода. В 1613/14 г. шведские солдаты, стоявшие в Юрьеве монастыре, вскрыли гроб с телами св. кн. Мстислава и св. кн. Федора Ярославича, брата Александра Невского. Митрополит Исидор устроил торжественное перенесение мощей св. Федора:
   В нарративных источниках, посвященных Новгороду Смутного времени особое место занимают работы шведского специалиста по московской политической жизни Петра Петрея[24]. Предметом его исследований была именно политическая жизнь Московского государства Смутной поры. Политическая заостренность трудов Петрея и актуальность проблемы взаимоотношения России и Запада в политической риторике разного времени заставляет ученых вновь и вновь обращаться к оценкам его труда[25].
   Негативный взгляд отечественных историков последних лет на работу Петрея представлен в сочинениях В.В. Фомина[26] и отчасти С. Ю. Шокарева. Первый именует его родоначальником норманнской теории, повлиявшим на создание пренебрежительного отношения к России в Европе. Шокарев, не впадая в крайности Фомина, все же оценивает Петрея как шпиона, деятельность и, в частности, творчество которого была направлена на обоснование шведских претензий на русский Северо-Запад[27].
   Высоко оценивал сведения Петрея Г. А. Замятин. По мнению ученого, события в Москве 1612-1613 гг., предшествовавшие избирательному собору были переданы  Петреем, не раз бывавшим в Москве, гораздо вернее, чем Новым летописцем[28]. Известный исследователь новгородской «Россики» Г.М.Коваленко в своем обозрении подробно останавливается на работе Петрея, обозначая ее значение для сложения в Швеции представлений о Новгороде. Именно от Петрея, согласно, Коваленко, в Швеции узнали легенду о скандинавском происхождении Рюрика. Вместе с тем Петрей критично относился к генеалогической мифологии, сконструированной московскими государями в XVI в.; в отличие, к примеру от дьяка Ивана Тимофеева, он нисколько не верил в происхождение Рюрика от «Августа Кесаря»[29]. Г.М.Коваленко совершенно справедливо рассматривает Петрея как ученого, а не шпиона, передовыми методами своего времени исследовавший интереснейшее явление – Новгород начала Смуты.
   Мне неизвестно серьезных фактических ошибок, которые бы в своих сочинениях, посвященных Московскому государству, допустил бы Петрей. Его оценки политических событий на Северо-Западе в 1611 г. и в Московском государстве в 1612-1613 гг. трезвы; к ним приближаются взгляды современных ученых. Личное участие высококлассного шведского «москвоведа» в выяснении личности Псковского вора, в Столбовских переговорах придает его текстам большую достоверность, особенно в подробностях изложения. Все это позволяет оценивать труды Петрея очень высоко.
   Смутное время стало важнейшей вехой в самосознании населения Русского Северо-Запада. Именно на события Смуты ориентируется вся литература XVII столетия, да и в значительной степени последующего времени. Давно отмечено, что в «Сказание о Тихвинском монастыре» используется именование осаждавших монастырь шведов «варягами». При том, что мы знаем, что еще И. П. Мордвинов это отмечал, что .среди осаждавших было много новгородских служилых людей.

Подведем некоторые итоги. В Новгороде начала XVII века представление о древнерусской эпохе в образованной среде было сформировано легендой об Августе Кесаре середины XVI века, видимо в составе Степенной книги или какого-то другого памятника. Вообще, наследие памятников XVI столетия было чрезвычайно сильным. В ситуации распада государства и той политической коллизии, какая сложилась в Новгороде в 1611-1614 гг., идея о возможности существования Новгорода вне Московского государства была востребована: не случайно именно от нее так рьяно открещивались «депутаты» 1613 года – архимандрит Киприан и Степан Иголкин. Показателен следующий эпизод: участник посольства архимандрита Киприана в Выборг Яков Боборыкин сообщал о недоразумении ― прибывший к посольству посадский Томило Пристальцов сообщал, что митрополит Исидор и боярин князь И. Н. Одоевский и все новгородцы велели посольству присягнуть Густаву Адольфу, однако послы отказались подчиниться. На недоумение Боборыкина митрополит Исидор и кн. Одоевский отвечали, что они не давали такого указания Т. Пристальцову. После того, как Яков Боборыкин сказал об этом Делагарди, тот отвечал, что он впервые слышит о такой присяге[30].
   Согласно идеологическим памятникам более позднего времени и по некоторым субъективным данным, современным этим событиям (таким, как челобитная дьяка Пятого Григорьева царю Михаилу Федоровичу)[31], в новгородцах в это время царило «единачество», характерное для умонастроений и в других городах во время Смуты[32]. Все они стремились якобы для виду сохранять верность прежней присяге Карлу Филиппу, в душе же надеясь на скорое возвращение под власть Москвы. Однако даже сопоставление двух синхронных событиям и очень субъективных сообщений в Москву от дьяка Пятого Григорьева и старорусского подьячего Григория Сулешова, показывает, что такого «единачества» среди новгородцев не было. Безоговорочной поддержки царь Михаил Федорович в Новгороде не имел. Часть новгородской элиты в это время пребывала в раздумьях и сомнениях, Говорить о всеобщем страдании под насилием шведов или всеобщем прагматизме (хотя, видимо, и то и другое в новгородской жизни того времени присутствовало) не приходится. Проблема присяги или неприсяги Густаву Адольфу волновала новгородцев все последующие месяцы.
   В годы Смуты термины «варяг», «варяжский» получили свое место в политической риторике, хотя, конечно, не несли в себе никакой национальной интерпретации, обозначая лишь некие внешние по отношению к Новгороду силы. События начала XVII века оказали сильнейшее воздействие на формирование представлений новгородцев о прошлом: отсюда и яркое толкование начального периода истории в «Сказании о Словене и Русе» и именование шведов варягами в сказании об осаде Тихвина монастыря.


 

[1]        Inmanuscript: «Так же в том своем листу написали есте вы такое порожнее припоминанье ложно, что буттос говорил я, Василей старому старосте Лучке и иным, которые с ним стояли и на то наше припоминаем вам, опроче того времени, в которое с обе стороны о том в письмах и в (с)сылках немцом годно такое ни к чему, без имочно тот поклеп лживому себе держать, потому что от него и не отбудет, только безо всякого плодословия, что к тому и довелося выговорить. Припоминаем вам, не можем ложные от Бога добра приобретения получить и будет от неправды кривой с товарыщи своими возданную от Господа Бога начало приобред и учинился косен не одними глазами и про свою ложь и товарыщей своих, что оне после своих первых речей о пустоши линдозерской по вашему веленью ныне лгут, говорят вам, и вам с ними о том надлежаще вместе имети б, а инако того не превращати» (Лист от русских межевых послов Н. В. Вышеславцева с товарищами шведским межевым послам Г. Мунку с товарищами с изложением претензий шведской стороне и отводом шведских претензий. Список. 1620, июля до 29 // РГАДА. Ф. 96. 1620. Д. 2. Л. 528-555).
[2]         Дословно: «А подлинно всего дела нам по вашим отпискам знать нелзе, обычей пишете ни по-руски, ни по-немецки, а больши пишете с немецкого обычею, непоследствованья и недостоинства… и неизволенья и разуметь нельзя, неведомо что врете»; «и во всем велено вам наше межевое дело делати по нашему наказу и по грамотам с русково обычая, как и преже сего наши послы и межевальные судьи делывали и говаривали и писывали по-руски, а не по-немецки, а не по-книжному» (Царская грамота (из Посольского приказа) межевым послам Н. В. Вышеславцеву с товарищами с подтверждением прежних инструкция и с упреком в неграмотности. 1620, августа после 14. Без окончания // РГАДА. Ф. 96. 1620. Д. 2. Л. 572-577).
[3]         Дмитриевский С. В. Дьяк Иван Тимофеев и его исторический труд  // Чело. 2000. № 2.
[4]         Вовина-Лебедева В. Г. К вопросу об Иване Тимофееве, «Временнике» и митрополите Исидоре // Новгородика 2008. Материалы научно-практической конф. 21-23 сентября 2008 г. Ч. 2. В. Новгород, 2009. С.146-155.
[5]         Новый летописец // Хроники Смутного времени. М., 1998. С. 391.
[6]         Морозова Л. Е. Смута начала XVII века глазами современников. М., 2000. Стр.?
[7]         Вовина-Лебедева В. Г. Новый летописец. История текста. СПб., 2004. С. 32
[8]         Правящая элита Русского государства. IX – начало XVIII в. Очерки истории. СПб., 2006. С. 385
[9]         Солодкин Я. Г. О некоторых спорных вопросах происхождения Нового летописца // ОФР. Т. 9. 2005. С. 335-350
[10]       Зерцалов А. Н. О «неправдах и непригожих речах» новгородского митрополита Киприана (1627–1633 гг.) // ЧОИДР. 1896. Кн. 1. С. 1–36
[11]       Ромодановская Е. К. Киприан Старорусенков // Словарь книжников и книжности Древней Руси. XVII век. Часть 2. СПб., 1993. С. 156–163.
[12]       Правящая элита… С. 389–390
[13]       Кобзарева Е. И. Новгород между Стокгольмом и Москвой (1613–1617 гг.) // ОИ. 2006. № 5. С. 20
[14]       Там же. С. 24.
[15]       Фомин В.В. Варяги в переписке Ивана Грозного со шведским королем Юханом III // ОИ. 2004. № 5. С. 121-133.
[16]       Видекинд Юхан. История десятилетней шведско-московитской войны. М., 2000. 279-280.
[17]       Церковно-судебные определения Киприана, митрополита новгородского // Православный собеседник. Казань, 1861. № 11. С. 335-348.
[18]       Деятельность митрополита Исидора в начале Смуты рассмотрена в монографии В. И. Ульяновского (Ульяновский В. Смутное время. М., 2006).
[19]       Крушельницкая Е. В. Келейный сборник новгородского митрополита Исидора Соловецкой библиотеки № 860/970: Опыт изучения одной энциклопедической компиляции конца XVI века // История в рукописях и рукописи в истории. Сборник научных трудов к 200-летию Отдела рукописей РНБ. СПб., 2006. С. 379–398.
[20]       Морозова Л. Е. Смута в России начала XVII в. в сочинениях ее современников // Культура средневековой Москвы. XVII век. М., 1999. С. 249–277.
[21]       Костомаров Н.И. Смутное время… Т. 3.  С. 203.
[22]       Замятин Г. А. Россия и Швеция… С. 66.
[23]       Там же. С. 109-110.
[24]       Петрей Петр. История о великом княжестве Московском / Пер. А.И.Шемякина. М., 1867 (воспроизведено: Петрей Петр. История о великом княжестве Московском // О начале войн и смут в Московии. М., 1997.
[25]       Подробнее: Лимонов Ю.А. Сочинение шведского историография начала XVII в. Петра Петрея о России // Скандинавские чтения 1998 года. СПб., 1999. С. 104-113; особенно: Коваленко Г. М. Великий Новгород в памятниках письменности XV –начала ХХ в. В. Новгород, 2007. С. 67-71.
[26]       Фомин В. В. Варяги и Варяжская Русь. К итогам дискуссии по варяжскому вопросу. М., 2005. С. 17-21.
[27]       Шокарев С. Ю. Сочинения И. Массы и П. Петрея о Смутном времени // О начале войн и смут в Московии. М., 1997. С. 469-472.
[28]       Замятин Г.А. Россия и Швеция в начале XVII века. Очерки политической и военной истории. СПб., 2008. С. 197-198.
[29]       Коваленко Г. М. Великий Новгород в памятниках письменности…
[30]       РГАДА. Ф. 96. 1614. Д. 1. Л. 10–11.
[31]       Отписка С. Коробьина с товарищами царю Михаилу Федоровичу о состоявшемся размене пленными с приложением вестей из Новгорода, сообщенных Григорием Сулешовым, челобитной дьяка Пятого Григорьева и с сообщением, что осташковский воевода Б. И. Кокорев не выделил подвод посланному к Москве Дмитрию Коробьину. 1615, мая после 24 // РГАДА. Ф. 96. 1615. Д. 3. Л.  263–268.
[32]       Ср.: Кулакова И. П. Социально-политическая терминология и эволюция взаимоотношений власти и сословий в России второй половины XVI – начала XVII в. // Сословия и государственная власть в России. XV – середина XIX вв. Междунар. конф. Чтения памяти акад. Л. В. Черепнина. Тез. докл. Ч. 1. М., 1994. С. 254–272; Флоря Б. Н. О приговоре Первого ополчения // ИЗ. Т. 8 (126). 2005. С. 85–114.


к списку публикаций


Нравится