ENG | РУС Новости О музее Посетителю Достопримечательности Литература Контакты Археологические исследования Фестиваль

Мероприятия


СЕЛИН АДРИАН АЛЕКСАНДРОВИЧ




Селин А. А. Новгородцы и шведы в 1611–1617 гг.:способы общения и посредники(по материалам Новгородской приказной избы и фонда «Сношения России со Швецией»)


   Северо-Запад Московского государства с начала Ливонской войны представлял собою диффузное пространство. Взаимопроникновение здешних жителей и «немцев» было постоянным и сильным. Рубеж XVI–XVII вв. обнажил эти взаимоотношения особенно остро. В повседневную жизнь новгородских дворян и детей боярских вошло плотное соприкосновение с соседями. Десятки новгородцев участвовали в непосредственных контактах в пограничье.
   Город Ивангород, пограничный с Нарвой, в конце XVI – начале XVII в. был местом взаимодействия двух культур, московской и европейской. Уже с конца XVI в. здесь фиксируется большое число постоянно живущих иноземцев. Вероятно, после ухода шведских властей в 1591 г. часть «немцев» осталась в московском подданстве. Иногда это создавало атмосферу шпиономании и доносительства, как в сентябре 1599 г., когда по доносу первого воеводы кн. В.И. Ростовского на второго воеводу кн. Д. Бельского было возбуждено дело[1]. Оно, впрочем, кончилось ничем.
   Нестабильная политическая ситуация сотрясала в те годы все страны Балтийского пространства. Ч. Даннинг убедительно показал, что рассматривать события начала XVII в. в Московском государстве следует в контексте политических кризисов конца XVI – начала XVII в. во всех европейских странах[2]. Это касается и наиболее близких соседей, Речи Посполитой и Швеции. Дипломатическая активность Бориса Годунова в 1599–1600 гг., особенно на ливонском и шведском направлении, точно укладывалась в хронологию этих критических ситуаций. Общеизвестно, что за несколько лет до Смуты Борис Годунов пытался влиять на политический кризис в Швеции, запирая и открывая сухопутную дорогу из Выборга в Нарву, тем самым он вмешивался в политику ближайшего соседа, имея целью аннексию прибалтийских городов. Таким образом, интерес Карла IX к делам в Московском государстве, возникший уже при появлении и первого самозванца, был вполне объяснимым.
   В годы Смуты, особенно после 1610 г., в условиях практически «открытых» границ, эта тенденция лишь усилилась. Вопрос о взаимоотношении новгородцев и шведов в начале XVII в. довольно сложен. На уровне личных контактов они не сводились к антагонизму. Большая часть конфликтов, зафиксированных источниками, была связана с малозначительными хозяйственными и бытовыми столкновениями, где актуальным было не противопоставление «швед – нешвед», а скорее «порядок – беспорядок». Как показал С.П. Орленко, мнение о религиозной неприязни русского населения к иноверцам было скорее сформулировано отечественными политиками – идеологами эпох, отличавшихся ксенофобией и обскурантизмом[3].
   Взаимоотношения шведов и русских, даже в дни острого вооруженного противостояния, были интенсивными и допускали компромисс. Характерно общение ротмистра Лоренца Вагнера с головой Рамышевского острожка Федором Левашевым в марте 1614 г. Сам повод общения – обмен русских пленных на тело убитого шведского капитана Бакнера – был, так сказать, рыцарским. Примечательно, что Вагнер сравнивал Левашева с прежним головой Рамышевского острога А.Ф. Палицыным: «И яз, узнав, что ты прямые р[атные] природы человек и ратное тебе дело заве[домо?...] о ратных людех не замешкав, а не так как глу[пый] Ондрей Палицын»[4].
   Хорошо изучена судьба «байоров» – русских служилых людей, которые после 1617 г. остались в подданстве Швеции[5]. Однако особую роль в общении шведов и новгородцев играли переводчики. Переводчикам, их конкретной роли во взаимоотношениях новгородцев и шведов, в функционировании шведских властей в Новгороде в 1611–1617 гг. исследователи уделяли малое внимание. Исключение составляет статья Г.М. Коваленко, где были рассмотрены судьбы примерно 10 новгородских переводчиков, преимущественно на материалах Посольского приказа[6]. Изучение архива Новгородской приказной избы дает возможность подробно рассмотреть судьбы практически всех служилых людей Новгорода 1611–1617 гг. В настоящей статье рассмотрим биографии четырех новгородских переводчиков этих лет – Бажена Иванова, Ганса Бракиля, Эрика Андерсона и Олфера Северова.
Бажен Иванов. Это был австрийский подданный, знавший французский язык, вывезенный дьяком Посольского приказа Афанасием Власьевым[7] в Московское государства из Империи (как и капитан Ж. Маржерет). Скорее всего, Бажен Иванов не был принят на службу, а просто жил у дьяка. Видимо, с 1606 г., «после Офонасья (Власьева. – А.С.) жил он у Михаила у Татищева»[8], отправленного в Новгород и растерзанного новгородцами осенью 1608 г. Вскоре именно в Новгороде Бажен Иванов пристал к отряду Делагарди. В августе 1609 г. вместе с миссией от стоявшего в Александровой слободе Делагарди, он прибыл в Москву. Здесь он был принят на службу переводчиком Посольского приказа, но снова послан к Делагарди уже в составе русской миссии, «для того, что у них толмачей францовских нет, опроче его». Вместе с Б. Ивановым в Москву прибыла его жена. Она в августе 1609 г. осталась в Москве, где ей был назначен корм из Посольского приказа[9], а сам Б. Иванов в Москву уже не возвращался. Дьяки Посольского приказа обратили внимание на возможность (и опасность) сближения Б. Иванова (вероятно, протестанта) со шведами. По их замечанию, «немцы… того толмача называют своим», «а он де с ними и в постные дни мясо ест». Посланным в войско Делагарди дворянам было велено «того беречь, чтобы тот толмач Бажен с немцы в свою землю не уехал»[10]. Судьба Б. Иванова в 1610 г. неясна, но в феврале 1611 г. он уже был в Новгороде[11]. Уже в начале 1611 г. Б. Иванов упоминает о своем кормовом жаловании: «преже сего мне государева жалованья питья с винного погребу по ведру вин на месяц, и мне, государи, не давали два месеца»[12]. Позднее Б. Иванов, как служилый человек, получает в Новгороде поместный оклад в 300 четвертей, а затем и поместье в Водской пятине[13]. О характере его деятельности в Новгороде при правительствах 1611–1617 гг. известно мало. В первую очередь она, несомненно, заключалась в переводе. В феврале 1615 г. было заведено дело о похищении им чемодана, принадлежавшего дьяку Денису Сафонову и оставленному последним в Новгороде в 1611 г. на подворье у Дарьи, жены Богдана Олферова. По словам Дарьи, Бажен взял чемодан, Дарью «напоя». Бояре и воеводы указали Бажену чемодан вернуть14. В июле 1615 г. вместе с Никитой Калитиным и людьми М.М. Пальма Эриком и Иваном Корелянином Иванов был послан из Новгорода с грамотами в Нарву. Дорога была перекрыта, и они были вынуждены жить в Тесовском острожке две недели из-за опасности быть захваченными «воровскими людьми»[15]. В 1615–1616 г. Б. Иванов находился на переговорах в Дедерине[16]. Он вместе с Арном Буком вступил в контакт с московскими послами, но, в отличие от того, остался в шведском стане[17]. Последнее упоминание о службе Б. Иванова в Новго¬роде относится к 17 января 1617 г., когда он участвует в допросе и пытке подьячего Григория Собакина, отказывавшегося ехать в Копорье и присягать королю Густаву Адольфу[18]. После Столбовского мира Бажен Иванов остался в Ингерманландии и уже в 1636 г. под именем Бенджамина Барона[19] участвовал в размене перебежчиков между новгородскими и ингерманландскими властями[20].
   Ганс Бракиль, сын ливонского немца Артемия Брякилева и товарищ Б. Иванова. По данным Д.В. Лисейцева, Бракиль был уроженцем Немецкой слободы в Москве, родственником переводчика Анцы (Ганса) Арпова, по протекции которого попал на службу толмачом в Посольский приказ при царе Василии Шуйском (не позднее 1609 г.). По отзыву современников, до своего назначения Г. Бракиль был «самый последней худой убогой человек, и знать его было некому, кормился питишком, корчму держал, всем про то ведомо». Г. Бракиль находился в Новгороде уже в 1608 г.[21] и вскоре, вместе с Б. Ивановым оказался в корпусе Я. Делагарди. По отзывам новгородцев, в Швеции были невысокого мнения о достоинствах Ганса Брякилева: «а которые ты грамоты переводишь, да посылают х королю, и переводчики там прямые за то тебя лают»[22]. Уже в 1611 г. переводчик получил поместный оклад
в 500 четвертей от новгородского правительства[23], а по росписи 1613/14 г. имел оклад в 700 четвертей[24] Он сыграл особую роль в ходе переговоров об обмене пленными летом 1615 г. Несмотря на острый конфликт и неприязненное отношение к переводчику Гансу Бракилю, московский представитель на переговорах об обмене пленными, С.Г. Коробьин, предпринимал усилия, чтобы склонить того на службу царю Михаилу Федоровичу. Он пытался связаться с находившимся в Новгороде кн. Н.Я. Мещерским («доброхотом» царя Михаила) для того, чтобы тот всячески склонял «Анцу Брякилева» немецких людей отставить, «и тебе, великому государю, службу свою показал»[25] После заключения Столбовского мира, в 1617 г. Ганс Бракиль был послан в Копорье уговаривать тамошних жителей остаться в подданстве Густава Адольфа[26]. Участник посольства Густава Стейнбека в Московское государство в 1618 г., Г. Бракиль присутствовал на аудиенции у царя Михаила Федоровича 19 мая 1618 г.[27] В Ингерманландии он получил поместье в Каргальском погосте (близ Копорья), владея им в 1618–1623 гг. и, вероятно, позже[28]. Он был записан в шведское дворянство, и, таким образом, вернул себе отцовский сословный статус.
   Эрик Андерсон. Имя переводчика Ирика Андреева упоминается в документах Новгороской приказной избы с середины 1615 г. Он сразу выступает как ведущее лицо в управлении Новгородом после кардинальной смены руководства городом летом 1615 г. Тогда из Москвы вернулось посольство архимандрита Киприана, а вслед за ним последовали репрессии. Виза «Ирика Андреева» с лета 1615 г. встречается на документах много чаще, чем прежде визы всесильных дьяков Пятого Григорьева и Семена Лутохина. Его товарищем становится подьячий Дворцового приказа Григорий Собакин. Однако в 1615 г. он почел за благо войти в контакт с Москвой через старорусского подьячего Григория Сулешева. Собакин был в коротких отношениях с «Ириком». По словам Сулешева, «…свейской толмач Ирик Ондреев Григорью Собакину друг, и ничево от нево не таит. И Григорей Собакин сказывает Ириковы речи, на ково надеетца, а иных и руских людей блюдетца, чтоб ему от немецких людей вперед не огласитца. А проведывая всякие вести писать государю с ведомым человеком, кому можно верить»[29]. Характерен такой диалог между двумя этими людьми: «…говорил деи ему (Григорию Собакину. – А.С.) Ирик толмач: по грехом деи король подо Псков притти испоздал, пришл под осень, а толко б деи пришел рано, с весны, и он бы де мног добра учинил, и надо Псковом бы де мог промыслить. И Григорей де ему Собакин молвил: а ныне де для чего надо Псковом прмысел не учинитца? И он де ему молвил: есть де дело, да не сказал. И Григорей деи ему молвил, нечто деи салдаты зимы терпеть не умеют, и он деи ему молвил: то деи на нас и лихо»[30]. После Столбова Эрик Андерсон продолжает активно участвовать в официальных русско-шведских взаимоотношениях по делам приграничья. Он был активным участником тяжелых переговоров при размежевании в Карелии, длившихся более трех лет. В эти годы Э. Андерсон неоднократно курсировал между посольскими станами, Нарвой, Новгородом и Выборгом, вел устные беседы с межевыми послами и новгородскими властями. Именно в документах, относящихся к этим переговорам, во взаимных претензиях друг к другу вчерашних сослуживцев, открылось происхождение Эрика Андерсона. Произошло это при таких обстоятельствах. Шведские межевые послы были недовольны тем, что с московской стороны среди переговорщиков был подьячий Василий Частый, служивший в Новгороде в 1611–1617 гг. и хорошо знакомый Гансу Мунку, возглавлявшему шведское посольство. В ответ на протест шведской стороны последовала царская грамота, в которой подчеркивалось, что московский государь волен послать на межевание кого хочет, «а им в том указывати непригоже и бездельем заминать непристойно, а Василей Частой искони вечной наш подданной, а не свеянин, а с их стороны переводчики, хотя и прямые наши изменники, а ныне служат свейскому королю, и наши послы тех дел не отсылают. И ныне с ними на съезде толмач Ирик был московской немчин, а на Москве с послы их был толмач Анца Брякилев, бывал московской же немчин»[31]. Как и когда Эрик Андерсон оказался в Новгороде пока выяснить не удалось.
Олфер Северов. По Д.В. Лисейцеву, он был уроженцем Немецкой слободы в Москве, где в начале царствования Михаила Федоровича жили его мать и братья[32]. Удалось обнаружить, что в сентябре 1596 г. Олфер Северов служил переводчиком при Ю.И. Вельяминове и Г. Витовтове, размежевывавших послевоенную границу со шведами[33]. В январе–феврале 1598 г. он участвовал в посольстве В.Б. Сукина и дьяка П. Дмитриева в Стокгольм к герцогу Карлу Седерманландскому. В Стокгольме Олфер Северов получил в дар «стопочку серебряну золочену, месты, а в ней 5 ефимков, сукно лундыш»[34]. Накануне отправки в посольство его годовое жалованье составляло 30 рублей[35]. 18 августа 1604 г. перевел в Посольском приказе грамоту шведского короля Карла IX. По мнению Д.В. Лисейцева, его предполагали в 1609 г. отправить в Новгород к М.В. Скопину Шуйскому для общения со шведскими наемниками[36]. Согласно наблюдениям ученого, Олфер Северов был прикомандирован к корпусу Я. Делагарди в 1609–1610 гг., затем оказался на шведской службе[37]. После захвата Новгорода шведами Олфер Северов получил вначале поместный оклад в 500 четвертей[38], а позднее был испомещен в Шелонской пятине.
   В росписи новгородского войска марта 1613 г. он был назван среди оставленных в Новгороде служилых людей[39].
   Чрезвычайно редким и ярким образцом новгородской повседневной жизни той поры является письмо Олфера Северова из-под Бронниц, написанное 23 мая 1614 г. и адресованное М.А. Пересветову: «Государю моему Мурату Алексеевичю Олферко Сиверов челом бьет. Здравствуй о Христе, а про меня, государь, пожалуешь спросишь, и я на Бронницы дал Бог маия по 23 день жив. Да пожалуй, Алексеевич, дай Степану Ортемьевичю Лаптеву четверть иржи, а иной хлеб да оприченно иржи вели продать жита и пченицу, лише овса четвертей з десяток оставь. Да пришли, государь, запасу на неделю и лутчи всякого. Да послал я к тебе лук, лексеевич, и будет пригодитца, и ты отпиши ко мне, а лубье к тебе я изделаю, а чаю, что пригодитца тебе. Да сапоги послал я, да фляшку да бочку, да пришли, Алексеевич, шахматов. Да Бога ради, машков[40] пришли. Да вели жерепца беречи и буде время, на траву пусти, и ты, государь, вели пустити ево на траву, да овса горазно поддавать. А я тебе, государю своему, пад в землю, многомножи твоем челом бью. Государю моему свет Матфею Семеновичю, Степану Оникеевичю повели ко челобитье, а о князя Ивана Васильевича»[41].
   В августе 1614 г. Олфер Северов сопровождал вместе с князем Иваном Ивановичем Одоевским, Григорием Муравьевым и князем Никифором Мещерским в Ивангород Якова Делагарди[42].
   Обращает на себя внимание особая приближенность Северова к власти и его активное участие в ее действиях в начале 1615 г., при смене Делагарди Горном. 27 апреля 1615 г. он передал кн. Одоевскому и дьяку Лутохину устное указание Эверта Горна отделить поместье новокрещену Ивану Исупову[43], а 1 мая 1615 г. «приходил о тех пошлинах з боярским приказом, что тех пошлин имати не велели» при даче отдельной грамоту Ерофею Колычеву[44].
   Возвращение в Новгород из Москвы посольства архимандрита Киприана и последующее затем принуждение новгородцев к присяге Густаву Адольфу, раскололо новгородское общество. Олфер Северов был среди тех, кто оставался наиболее близок шведским властям. О ходе внутригородских прений в те недели новгородцы находили случай сообщать московским властям. Так они писали об Олфере Северове в сентябре 1615 г.: «Ино ведают немцы, что его праздник, да и тому Иверн Горн и Монша смеялись, что он сам толмача Олфера провожал, а он веть некрещеной был, все ведают, что на Москве он родился в Кукуе, а некрещен, а мать и братья его и ноне на Москве, да и сам он про него говаривал со мною, что он некрещен, али будет того забыл»[45]. Это единственное сообщение, указывающее на происхождение Олфера Северова и, в частности, на его возможную связь с колонией ливонских немцев в Москве. Дальнейшая судьба его сложилась трагически: к декабрю 1615 г. он был убит[46].
   Рассматривая судьбы этих четырех переводчиков, поневоле обращаешь внимание на востребованность в Новгороде 1611–1617 гг. «московских немцев». В недавних работах Т.А. Опариной и А.В. Лаврентьева этой группе московского люда уделено особое внимание[47]. «Московскими немцами» были Эрик Андерссон и Олфер Северов. Не вполне ясно, каким именно путем они оказались в Новгороде, но их роль в администрировании города, особенно в последние годы шведской власти, не может быть преуменьшена.
   У всех четверых новгородских переводчиков, о которых шла речь в настоящей статье – авантюрная биография, вполне в духе эпохи. Новгородская земля начала XVII в. представляла собой нестабильное пространство, где такие авантюристы легко находили себе место. С другой стороны все правительства того времени испытывали острую необходимость в подготовленных и образованных людях, владеющих языками. Именно такие люди, как переводчики, легко интегрировались в политическую власть, будучи выше по уровню образования, чем большинство их современников.


[1]        Допросные речи по извету на кн. Д.Г. Бельского ивангородского воеводы кн. В.И. Ростовского и дьяка Г. Витовтова о чинимых Бельским с ругодивским иноземцем Арманом замыслах к измене. (1599, сентябрь) // РГАДА. Ф. 96. 1599. Д. 2.
[2]        Dunning Ch. The precondition of Modern Russia’s First Civil War // Russian History / Histoire Russe. 1998. Vol. 25. N 1–2 (Festschrift for A.A. Zimin). P. 119–131.
[3]        Орленко С.П. Выходцы из Западной Европы и русские горожане в XVII веке (по неопубликованным источникам РГАДА) // Славяноведение. 2002. № 2. С. 69–81.
[4]        Грамота Лоренца Вагнера Федору Левашеву об обмене пленными. (1614, марта после 27) // РГАДА. Ф. 96. 1614. Д. 1. Л. 51–51а об.
[5]        Линд Дж.Х. Ингерманландские «русские бояре» в Швеции: Их социальные и генеалогические корни. М., 2000.
[6]        Коваленко Г.М. Новгородские переводчики XVII в. // Новгородский исторический сборник. СПб., 1999. Вып. 7 (17). С. 123–128.
[7]        Лисейцев Д. В. Посольский приказ в эпоху Смуты. М., 2003. Т. 1. С. 66.
[8]        Приезд и отпуск шведских ротмистров Якова Декарбеля, Индрика Душанфееса и Анца Франсбека, присланных к царю Василию от Делагарди для испрошения шведским войскам денег и отдачи в силу договоров г. Корелы. (1609, август) // Смутное время Московского государства. М., 1915. Вып. 2: Акты времени царя Василия Шуйского / Под ред. А.М. Гневушева. № 117–119. (ЧОИДР. Кн. 2).
[9]        Указная грамота царя Василия Шуйского кн. М. В. Скопину-Шуйскому от 22.08.1609 г. с известием о приеме толмача Б. Иванова на службу в Посольский приказ и с распоряжением о запрете его возможной отправки в Швецию // РГАДА. Ф. 96. 1609. Д. 2. Л. 95–96 216 А.А. Селин (Санкт-Петербург)
[10]      Там же.
[11]       23 февраля 1611 г. он получил из Новгородского винного погреба «марта с 1 апреля по 1» ведро вина (Сборник памятей на Новгородский винный погреб о выдаче вина // Riksarkivet (Stockholm). Ockupationsarkivet från Novgorod (далее – RA, NOA). Serie 2:124. Bl. 92). 17 марта 1611 г. получил за срок с 19 февраля по 1 марта 4 кружки вина (Ibid. Bl. 107).
[12]       Сборник челобитных о выдаче вина // RA, NOA. Serie 2: 124. Bl. 217.
[13]       Дозорная книга Полужской половины Водской пятины дозора Ивана Семеновича Мельницкого, Федора Никитича Неклюдова и подьячего Матвея Помещикова. (8.07.1612) // RA, NOA. Serie 1:16. Bl. 83, 125.
[14]       Розыск о чемодане с рухлядью, оставшемся на подворье у Дарьи, жены Бог¬дана Олферова: (1615, февр.) // RA, NOA, serie 2: 246; Морозов Б.Н. Послание Курбского в чемодане тушинского думного дьяка Дениса Софонова // Памяти Лукичева. Сб. статей по истории и источниковедению. М., 2006. С. 423–436.
[15]       Книги раздачи кормов Тесовского острожка при воеводе Федоре Одинцове. (1615, июль) // RA, NOA. Serie 1:81. Bl. 4–5.Новгородцы и шведы в 1611–1617 гг. 217
[16]       Отписка послов кн. Д. И. Мезецкого с товарищами о новых сведениях о дальнейших планах шведских послов. (1616, конец февраля, без конца) // РГАДА. Ф. 96. 1616. Д. 3. Л. 305.
[17]       Отписка послов кн. Д.И. Мезецкого в Посольский приказ о новых известиях, сообщенных шведскими переводчиками Арном Буком и Баженом Ивановым: (1616, февраля после 6) // РГАДА. Ф. 96. 1616. Д. 3. Л. 40–45
[18]       Грамота митрополита Исидора и всех новгородцев к послам кн. Д.И. Мезецкому с товарищами о своем конечном разорении // Селин А.А. Новгородские судьбы Смутного времени. В. Новгород, 2009. С. 156–161.
[19]       На идентификацию Б. Иванова и Б. Барона обратил мое внимание А. Пересветов-Мурат, которому я выражаю здесь свою признательность.
[20]       Память воеводе Ивану Денисьевичу Нащокину в Гдов от новгородского воеводы кн. Г.П. Ромодановского и дьяков М. Милославского о помощи в розыске перебежчика, бежавшего от переводчика Бажена Иванова. (1623–1624) // СПбИИ. Кол. 109. Д. 817; Отписка Десятого Мельницкого и Силы Свербеева новгородским воеводам кн. П.А. Репнину с товарищами о прибытии на Осиновую Горку и первых контактах со шведами: (1.04.1636) // СПбИИ. Кол. 109. Д. 601.
[21]       Он записал за себя холопа в Новгороде в 1608/09 г. (Новгородские записные кабальные книги 100–104 и 111 годов. М.; Л., 1938. С. 362).
[22]       Лисейцев Д.В. Посольский приказ... С. 374.218 А.А. Селин (Санкт-Петербург)
[23]       Даточные книги Шелонской пятины. (1611/12) // RA, NOA. Serie 1:86. Bl. 19–20.
[24]       Роспись поместных дач Водской пятины, данных по приговору Я. Делагарди и кн. И.Н. Большого Одоевского. (1613/14) // RA, NOA. Serie 2:79. Bl. 31.
[25]       Отписка Семена Коробьина с товарищами о ходе переговоров с немцами о размене пленными и о выполнении ими указаний из Посольского приказа. (1615, мая не ранее 6) // РГАДА. Ф. 96. 1615. Д. 3. Л. 80–83.
[26]       Посольство кн. Борятинского с товарыщи в Швецию в 1617–1618 гг. // Якубов К. Россия и Швеция в первой половине XVII в. СПб., 1897. С. 41.
[27]       Видекинд Ю. История десятилетней шведско-московитской войны. М., 2000. С. 467.
[28]       Jordeböcker öfver Ingermanland. Писцовые книги Ижорской земли. СПб., 1859. Т. 1. Ч. 1. С. 42.Новгородцы и шведы в 1611–1617 гг. 219
[29]       Расспросные речи старорусского подьячего Григория Сулешева перед послами кн. Д.И. Мезецким с товарищами. (16.10.1615) // РГАДА. Ф. 96. 1615. Д. 10. Л. 355–366.
[30]       Замятин Г.А. Россия и Швеция в начале XVII века: Очерки политической и военной истории. СПб., 2008. С. 339–340.220 А.А. Селин (Санкт-Петербург)
[31]       Грамота царя Михаила Федоровича своему отцу патриарху Филарету о грамотах в Новгород с указанием воеводе кн. Д.И. Мезецкому написать письма К.К. Юлленъельму и Я. Делагарди о промедлениях шведских межевальщиков и об английских посланниках в Холмогорах. (1619, сентября после 5) // РГАДА. Ф. 96. 1619. Д. 2. Л. 143–147.
[32]       Лисейцев Д.В. Посольский приказ... С. 360
[33]       Отправка русских межевых уполномоченных Юрия Вельяминова и Григория Витовтова в с. Тявзино для размежевания новой границы со Швецией. (16.03 – ноябрь 1596) // РГАДА. Ф. 96. 1596. Д. 1. Л. 12–17.
[34]       Черновой статейный список посольства В. Б. Сукина и П. Дмитриева // РГАДА. Ф. 96. 1598. Д. 1, ч. 1. Л. 230–232.
[35]       Выписка о даче жалованья посланным к герцогу Карлу Седерманландскому В.Б. Сукину и П. Дмитриеву и другим участникам посольства // РГАДА. Ф. 96. 1598. Д. 1, ч. 2. Л. 256–257.
[36]       Лисейцев Д.В. Посольский приказ... С. 166, 171.
[37]       Лисейцев Д.В. Посольский приказ…. С. 360.
[38]       Даточные книги Шелонской пятины. (1611/12) // RA, NOA. Serie 1:86. Bl. 25; Роспись поместных дач дворянам и детям боярским Шелонской пятины в 1612/13 и 1613/14 гг. // RA, NOA. Serie 2:139. Bl. 17; Роспись поместных дач Водской пятины, данных по приговору Я. Делагарди и кн. И.Н. Большого Одоевского. (1613/14) // RA, NOA. Serie 2:79. Bl. 35.Новгородцы и шведы в 1611–1617 гг. 221
[39]       Роспись новгородского войска. (1613, март) // RA, NOA. Serie 2: 170-В/ K. 10
[40]       Вариант: шмаков, тогда, верно: башмаков.
[41]       Частное письмо Мурату Пересветову от Олферия Сиверова // RA, NOA. Serie 2: 24. Bl. 7 (лист разорван). Об этом письме: Пересветов-Мурат А.И. Из Ростова в Ингерманландию: М.А. Пересветов и другие baijor’ы // Новгородский исторический сборник. СПб., 1999. Вып. 7 (17). С. 373–374.
[42]       Книги сбора и раздачи кормов Зарецкого острожка при Никите Зиновьеве. (1615, август) // RA, NOA. Serie 1:128. Bl. 7–8.
[43]       Дело о раздаче помещикам новгородских поместий по приговору Эверта Горна и кн. Ивана Одоевского. (1615, апрель) // ДАИ. СПб., Т. 2. 1846. С. 69–73.
[44]       Книги записи поместных пошлин с трех пятин, Деревской, Водской и Шелонской. (1613/14) // RA, NOA. Serie 1:44. Bl. 97–98.222 А.А. Селин (Санкт-Петербург)
[45]       Посольство Д.И. Мезецкого с товарищами. Часть 2: (1615, сентябрь) // РГАДА. Ф. 96. 1615. Д. 9. Л. 220.
[46]       Sundberg H. The Novgorod Kabala Books of 1614–1616. Text and commentary // Acta Universitatis Stockolmiensis. Stockholm, 1982. С. 64–65.(Stockholm Slavic Studies; Vol. 14).
[47]       Опарина Т.А. Ливонские пленники в политической игре Бориса Годунова // Средние века. М., 2009. Вып. 70 (1–2). С. 273–302. Лаврентьев А.В. Царь Борис Годунов и ювелир Клаус Савостьянов // Памяти Лукичева. Сб. статей по истории и источниковедению. М., 2006. С. 407–422.



к списку публикаций


Нравится