ENG | РУС Новости О музее Посетителю Достопримечательности Литература Контакты Археологические исследования Фестиваль

Мероприятия


СЕЛИН АДРИАН АЛЕКСАНДРОВИЧ




Панченко А. А., Петров Н. И., Селин А. А. "Дружина пирует у брега...":


     Среди археологических памятников округи Старой Ладоги особенно известна сопка 5-III (здесь и далее мы пользуемся нумерацией сопок северного Поволховья по В.П. Петренко(1)), имеющая около 10 м высоты и неоднократно упоминавшаяся в литературе как "Полая сопка" или "сопка Ходаковского". В 1820 г. она была частично раскопана З. Доленга-Ходаковским (А.Чарноцким). Во время исследований (затронувших около трети всей насыпи) было обнаружено "несколько сожженных костей", двушипный черешковый наконечник копья ("стрела"), датирующийся VIII - началом IX вв.(2), "кусок железа, похожий на задвижку в замке, и угли..."(3). В дальнейшем археологические раскопки здесь не проводились. Собственно говоря, эта насыпь не была бы ничем замечательна по сравнению с другими сопками северного Поволховья, если бы не еще одно ее название, встречающееся как в современной археологической литературе, так и в научно-популярном обиходе. Это название - "Олегова могила".
      В Новгородской первой летописи, отразившей, как известно, Начальный свод 1093-1095 гг., смерть князя Олега описывается следующим образом: "В лето 6430 (922). [...] Иде Олегъ к Новугороду, и оттуда в Ладогу. Друзии же сказають, яко идущю ему за море, и уклюну змиа в ногу, и с того умре; есть могыла его в Ладозе"(4) . Вторая редакция Повести временных лет, составленная игуменом Сильвестром в 1116 г., передает этот рассказ иначе: в летописной статье 6420 (912) г. содержится известная легенда о смерти князя от черепа коня, обладающая несомненной мифологической окраской, и сообщение о могиле Олега в Киеве: "И плакашася людие вси плачем великим, и несоша и погребоша на горе, еже глаголеться Щековица; есть же могила его и до сего дни, словето могыла Ольгова"(5). Более поздние летописные своды варьируют обе версии рассказа о месте погребения князя Олега; однако ни в одном из них это предание не конкретизируется(6). Откуда же тогда столь точное приурочение летописного предания к староладожской сопке? Для того, чтобы ответить на этот вопрос, следует обратиться к некоторым эпизодам истории исследования сопок северного Поволховья.
      С полной уверенностью можно говорить о том, что З. Доленга-Ходаковский, раскопавший "Полую сопку", вовсе не считал ее местом погребения одного из первых русских князей и не зафиксировал никаких местных преданий, относящихся к ней(7). Более того, очевидно, что ему был неизвестен летописный рассказ о могиле Олега в Ладоге, и что именно появление этого рассказа в научном обороте стимулировало развитие таких предположений. Первое упоминание известия об "Олеговой могиле" в связи с волховскими сопками мы находим в 1880-х гг. - у Н.Е. Бранденбурга. В ноябре 1885 г., докладывая членам Отделения русской и славянской археологии Императорского Русского археологического общества об осмотре сопки у с. Михаила Архангела (21-I), он, в частности, говорил: "Курган может быть очень важен: напр., в боковом обвале его видна часть как бы кладки из плит, вероятно обходящей всю подошву насыпи, а при виде этой громадной насыпи невольно вспоминаются северные сказания, указывающие на могилу Олега Вещего где-то под Ладогой... Было бы в высшей степени любопытно подвергнуть этот курган точному обследованию, пока его не раззорили еще кладоискатели"(8). Свое предположение Н.Е.Бранденбург развил в записке, направленной весной 1886 г. А.А.Бобринскому, и предлагавшей исследовать сопку 21-I на средства Императорской Археологической Комиссии. В ней, в частности, говорилось следующее: "Не здесь ли в самом деле Олегова могила, согласно свидетельству Новгородской летописи? Если она действительно около Ладоги, то больше и искать ее негде, и именно в этом пункте нужно попытаться сделать драгоценное для русской археологии открытие. В соседнем кургане с упоминаемым быть может могила жены князя, погибшей вместе с последним согласно языческим обрядам того времени, а курганы на другом берегу Волхова быть может свидетели кровавой тризны по Олеге!"(9). Археологическая Комиссия удовлетворила просьбу исследователя(10), и летом того же года насыпь была раскопана. Однако раскопки не дали ожидаемого результата: княжеского погребения найдено не было, никаких местных преданий, связанных с этой сопкой, зафиксировать также не удалось(11). Десять лет спустя, в своей книге "Старая Ладога", Н.Е. Бранденбург говорил уже о возможности погребения Олега в "сопке Ходаковского" (5-III): "Курган поражает своей выдащейся величавостью, не имея далеко кругом себе соперников, и при взгляде на него невольно приходит в голову поэтическая легенда новгородской летописи о смерти и погребении где-то здесь, в окрестностях, на Волхове Олега Вещего"(12).
     Новое упоминание о захоронении Олега в сопке 5-III появляется в научной литературе полвека спустя: в статье С.Н. Орлова "Сопки волховского типа около Старой Ладоги" прямо говорится о том, что "с этой грандиозной насыпью... связано народное предание о погребении в ней князя Олега", "среди местного населения она известна как "Олегова могила""(13). Это категоричное утверждение вызывает некоторое недоумение: ведь исследователь не привел ни одной докуметированной записи такого предания. Ничего не говорят о нем ни Ходаковский, ни Бранденбург. Что касается современной фольклорной традиции, то наши собственные записи местных преданий о староладожском урочище Сопки (где и находится насыпь 5-III) также не дают никаких оснований говорить о существовании такого текста(14). Здесь распространены традиционные рассказы о борьбе с интервентами, о земляной могиле, насыпанной "по горсти" и о похороненном Рюрике (последнее, возможно, имеет литературное происхождение)(15):
      "Вот только за Иванском Островом начинается вот, мы называем там "сопки", начинаются вот эти горбы, вот там, говорят, тогда повернули этих шведов. Не дошли они сюда" (М.П. Ефимова, 1913 года рождения, уроженка д. Ивановский остров, проживает в д. Ивановский остров; записано в 1994 г.).
      Рюрик, говорят, похороненный. Кто говорит - вот здеся, кто говорит - в Новгороде. А вот это у солдатов, какие, все бугры наношены этим, каким, карманом, говорят" (К.А. Николаева, 1917 года рождения, уроженка д. Киндерево, проживает в пос. Старая Ладога; записано в 1994 г.)(16).
      Итак, очевидно, что сообщение С.Н. Орлова представляет собой, скорее всего, неумышленную фальсификацию(17) . Сходного мнения придерживался и В.П. Петренко, писавший по этому поводу следующее: "С.Н. Орлов указал на то, что местное население называет одну из староладожских сопок (5-III) "Олеговой могилой". В то же время ни З.Д. Ходаковский, специально собиравший "преданья старины глубокой", ни Н.Е. Бранденбург, придававший огромное значение местным преданиям и легендам, ни другие исследователи волховских сопок, предшественники С.Н. Орлова, не отмечают столь "выдающегося" топонима. Более того, Н.Е. Бранденбург с летописным преданием связывал, впрочем, также без особых оснований, совсем другой памятник (21-I). На мой взгляд, название "Олегова могила" было присвоено насыпи 5-III в 20 - 40-е гг. XX в. и является классическим примером контаминации. Следует сказать, что, судя по инвентарю, сопка 5-III появилась уже в VIII в."(18). Таким образом, нет сомнения, что название "Олегова могила" применительно к волховской сопке 5-III появилось в первой половине XX века — и не из народных преданий, а благодаря фальсификации или недоразумению. Возможно, что причиной этого стало неправильное прочтение исследователями цитировавшегося выше места из книги Бранденбурга.
      В дальнейшем, однако, научная легенда о могиле князя Олега получила своеобразное развитие - прежде всего, в работах Г.С. Лебедева. Так, в своей книге "Эпоха викингов в Северной Европе" исследователь писал: "Рюрика сменил Вещий Олег. С именем его в Ладоге связана "Олегова Могила", центральная, самая монументальная из сопок ладожской "сакральной зоны". Археологи исследовали в ней захоронение по обряду кремации (оно относится к IX в. и, следовательно, не может быть погребением киевского князя Олега, умершего в 912 (или 922) г.). Есть основания видеть в этой величественной насыпи не "могилу", "место погребения", а "Олегов Холм", ритуальное седалище, на котором отправлялись некие общественные и культовые функции"(19). В одной из своих недавних работ Г.С. Лебедев также упомянул "сопки Заморья ("урочище Сопки"), где предание помещает Олегову Могилу"(20) . Аналогичные представления мы встречаем и у С.В. Белецкого, полагающего, что "в черте Старой Ладоги целый ряд... памятников топонимически персонифицирован ("Олегова могила", "Варяжская улица", "Парамонов ручей", "Княщина")"(21). Не менее устойчивой оказалась эта легенда и в научно-популярном дискурсе(22). В качестве примера можно привести выдержку из экскурсии Санкт-Петербургского экскурсионного бюро, трактующей ту же тему и изобилующей фольклорными и мифологическими мотивами:
     "Очень интересовались этим местом археологи из Польши(23). В середине прошлого века здесь были проведены раскопки и обнаружены останки Олега Вещего. А вы знаете, что славянские племена хоронили по обряду трупосожжения, варяжские - трупопосажения (sic! - Авторы)(24), финно-угорские - трупоположения. Он был из варяжского племени, но долго прожил здесь и попал под влияние местных традиций. Могилы насыпались так: каждый воин должен был принести горсть земли; и чем больше было воинов, тем больше был холм... Вам, наверное, рассказывали на экскурсии, что один такой курган археологи решили восстановить(25) так же, наносить по горсти, но ничего не вышло" (Запись А.А. Селина, 20.04.1996).
       Казалось бы, перед нами - заурядная история научного недоразумения и небрежного обращения с источниками, приведшего к в общем-то незначительной ошибке. Однако, на наш взгляд, эта история вполне симптоматична - как для отечественной славяно-русской археологии, так и для взаимных отношений исторической науки и традиционного мировоззрения вообще. Генезис легенды о могиле князя Олега в сопке 5-III - от осторожных предположений Н.Е. Бранденбурга до вполне категоричного утверждения Г.С. Лебедева и уж вовсе полуфольклорного высказывания анонимного экскурсовода - не случаен и не единичен. Приведем еще один пример подобной легенды, относящейся к новгородским сопкам.
     Среди памятников новгородской исторической беллетристики XVII в. сохранилась следующая легенда о волшебнике Волхове - сыне князя Словена. "Болший же сын онаго князя Словена Волхов бесоугодник и чародей, лют в людех, тогда и бесовскими ухищрении мечты творя многа, преобразуяся в образ лютаго зверя кокродила, и залегаше в той реце Волхове путь водной, и непокаряющихся ему овых пожирая, овых изверзая потопляше. Сего же ради люди, тогда невегласи, Богом сущим того окаянного нарицаху, и грома его или Перуна нарекоша, Белоруским бо языком гром перун именуется. Постави же он окаянный чародей нощных ради мечтаний собрания бесовскаго городок мал на месте некоем зовомо Перыня, идеже и кумир Перунов стояше. [...] Наше же христианское истинное слово неложным испытанием многоиспытне известися о сем окаяннем чародеи волхве, яко зле разбиен бысть и удавлен от бесов в Волхове и мечтанми бесовскими окаянное его тело несено бысть вверх по оной реце Волхову, и извержено на брег противу волховнаго его городка... И со многим плачем ту от невеглас погребен бысть окаянный, с великою тризною поганскою, и могилу ссыпаша над ним вельми высоку, яко же есть обычай поганым. И по трех убо днех окаянного того тризнища проседеся земля и пожре мерзкое тело крокодилово, и могила его пресыпася с ним во дно адово, иже и доныне яко же поведает знак ямы тоя не наполнится"(26). Нет никакого сомнения в том, что это сказание имеет позднее происхождение. В то же время мы склонны предполагать, что в его основе лежат местные новгородские предания, связанные с сопками (или с Новгородским (Рюриковым) городищем; так или иначе, здесь используются некоторые традиционные мотивы местных преданий русского Северо-Запада). Легенда эта была известна М.В. Ломоносову и Н.М. Карамзину (последнему - по летописному сборнику конца XVII - начала XVIII в. дьякона Афанасьевского ("Холопьего") монастыря Тимофея Каменевича-Рвовского(27)), знал о ней и Г.Р. Державин (быть может, через посредство Евгения Болховитинова).
      В 1807 г. Державин написал стихотворение "Евгению. Жизнь званская", где, в частности, обращался к будущему митрополиту со следующими словами:

Иль нет, Евгений! ты, быв некогда моих
Свидетель песен здесь, взойдешь на холм тот страшный,
Который тощих недр и сводов внутрь своих
Вождя, волхва гроб кроет мрачный...(28)

       Через пять лет, в балладе "Новгородский волхв Злогор", поэт вновь обратился к этой теме и снова упомянул о могильном холме в Званке как о месте погребения волхва:

И днесь на Званке он проказит
Тьмы ночью делая чудес:
Златой луной на Волхов слазит,
Лучом в нем пишет горы, лес.
И, лоснясь с колкунами длинной
Как снег брадой, склонясь челом,
Дрожит в струях иль, в холм могильной
Залегши, в мрак храпит как гром(29).


к списку публикаций


Нравится