ENG | РУС Новости О музее Посетителю Достопримечательности Литература Контакты Археологические исследования Фестиваль

Мероприятия


СЕЛИН АДРИАН АЛЕКСАНДРОВИЧ




Селин А. А. "Ладога при Московских царях"

 

 

И от чего мы больше далеки,
От православья или эллинизма?
И. А. Бродский. Остановка в пустыне
А у Бориса Федоровича обычай таков – хоти в малом чем на брата или племянника хто побьет челом, и Борис Федорович тотчас и без суда своего хоти перед сиротинкою обвинить и доправить велит без суда, таков Борис Федорович суд праведной ввел, что отнюдь нихто никово не изобидит

        

      Анпилогов Г. Н. Новые документы о России конца XVI – начала XVII века. М., 1967. С. 44.

 

До Москвы

После насыщенного событиями древнейшего периода истории – VIII-XI вв., после яркого всплеска каменного строительства в XII столетии, примерно с 1200 года Ладога была обречена на забвение. Вплоть до середины XV в. ее судьба была схожа с судьбой всех новгородских пригородов – пограничных крепостей Новгородского государства.

Славу «севернорусского народоправства» Великий Новгород приобрел лишь в трудах историков-демократов XIX века. Современный, непредвзятый взгляд ученых на новгородскую историю заключается в том, что в течение трех с половиной столетий огромная территория древнерусского Северо-Запада управлялась кучкой боярских родов. Новгородские бояре – это, вероятно, потомки верхушки славян-колонистов, заселивших в IX-X вв. бассейны Луги, Ловати, Мсты, Шелони, округу Ильменя и образовавшие в середине Х века три поселка в истоке Волхова. Византийский император Константин Багрянородный в 945 году упоминает «сидящего» там некоего Сфендослава – видимо, князя Святослава Игоревича, известного походами на Хазарию и Византию[1]. Эти бояре, изгнав в 1136 г. князя Всеволода Мстиславича, Мономахова внука, создали в Новгородской земле особый тип государства, где вся власть концентрировалась в руках ограниченного числа семей, ревниво относившихся к любым проявлениям региональной или социальной самостоятельности. Вся власть – в Новгороде, все каменное строительство – в Новгороде.

Именно такой Новгород подчиняли себе московские князья, начиная с Дмитрия Донского – город-вампир, аккумулировавший в себе богатства Северо-Запада.

Ладога в средние века переживает упадок. До нас доходят известия о ней либо как о военном центре, либо как о городе – доходном владении новгородских служилых князей (как недавно установил В. Л. Янин, их резиденцией был Орешек). В 1352 году в Ладоге, как и повсеместно, в Русских землях и на Западе, побывала «Черная смерть» – эпидемия, унесшая сотни тысяч жизней в Европе и Азии; страшная эпидемия повторилась и в 1417 году. В это время в Ладоге близ городских стен строятся первые монастыри: в XIV веке монастырь Иоанна Предтечи на Малышеве горе, когда «в Ладогу на Малышево» пишется богослужебная книга – Триодь Цветная (1314 г.)[2]. Видимо тогда же, в XIV-XV вв., основываются другие пригородные монастыри – Никольский, Успенский, Симеоновский, Васильевский.

Новые известия о Ладоге в летописях относятся к последним десятилетиям новгородской независимости. В 1445 году сюда прибывает новгородский владыка Евфимий II Вяжицкий, поновивший церковь св. Георгия и организовавший вокруг нее монастырь. По всей вероятности, одновременно были проведены ремонтные работы в Ладожской крепости. В чем же дело? Почему после нескольких столетий забвения у новгородских правителей вновь возникает интерес к своей северной крепости, о которой летописи упорно молчали в XIII, XIV веках, большую часть XV века? Очень предположительно такой интерес Новгорода к Ладоге мы попытаемся объяснить. Видимо, при последних новгородских владыках эпохи независимости – Евфимии Вяжицком, Ионе Отенском, умершем в московской тюрьме Феофиле – начинает формироваться новая идеология. Реставрацию («поновление») ранних новгородских церквей следует рассматривать как попытку обращением к древности обосновать специфическую идею «новгородскости», местной самоидентичности, отличности Новгорода как от Московской Руси, так и от Литвы. Попытка эта была обречена на поражение, но именно ей мы обязаны восстановлением Георгиевской церкви в XV веке. (рис. 1)

Ладожская крепость. А.С.Линдеберг, линогравюра, 1975

Время строительства Георгиевской церкви в Старой Ладоге разные исследователи определяют по-разному, но не остается никаких сомнений в ее датировке XII веком. Формально, летописное сообщение 1445 г. – это первое упоминание о Георгиевской церкви. Важно заметить, что представление о том, что в древности «было лучше», памятники стояли нетронутыми и т. п. – один из расхожих мифов современности. Несомненно, строители Георгиевской церкви не могли предположить, что созданный ими храм простоит 800 лет. В середине XV века Георгиевская церковь пришла в упадок (не будем забывать о том, что и сама Ладога в годы «зрелой» Новгородской государственности пребывала в забвении) и требовала обновления.

Кто же в конце Новгородской независимости стоял в Ладоге у власти? Об управлении городом в это время мы практически ничего не знаем. Местный обыватель – крайне немногочисленный, но достаточно зажиточный. Единственным приметным землевладельцем Ладожской округи может быть названа известная, благодаря трудам Н. М. Карамзина, Марфа, вдова новгородского боярина Исаака Борецкого, владевшая половинами волостей Победище и Силасари, располагавшимися к югу и западу от города. Марфе Борецкой принадлежал также остров с сиговой ловлей на Ладожском озере[3].

В высшей степени предположительно мы можем сказать несколько слов о соседях Марфы-посадницы. Это род землевладельцев, не обладавших боярским званием[4], исходная вотчина которых была связана с южными окрестностями Ладоги – Победищем. Самый крупный из них – Федор Яковлевич Победицкий. В его руках был сосредоточен большой массив земель – южная оконечность Ладоги, течение реки Кобоны, рыбацкое поселение Креницы на берегу Ладожского озера. Братья и кузены Федора Победицкого, Дмитрий, Семен, Михаил – также имели владения в окрестностях Ладожского озера. Нет сомнений в том, что Федор Победицкий бывал в Ладоге, должен был иметь в ней и свой двор. Впрочем, ничего, кроме описания владений и характерного фамильного прозвища Федора[5], о нем не известно[6].

Первые годы Московской власти

Как пришла в Ладогу московская власть? Источники об этом умалчивают. Известно, что находившаяся близ города архиепископская волость на Волховском пороге, где уже в конце XV в. стояла церковь Архангела Михаила еще в 1478 г. была передана архиепископом Феофилом московскому великому князю. Вскоре туда был назначен волостель – великокняжеский чиновник.

Разрядные книги упоминают первого наместника Ладоги, назначенного в 1486/87 г.[7] Он назван Иваном Григорьевичем (вероятно, это известный по другим документам Иван Григорьевич Козлов из старомосковского боярского рода Морозовых)[8]. Первое же описание города Ладога под московской властью относится к 1500 году. Эта дата символична. Около этого времени государевы писцы, в нарушение прежних договоров великого князя с Новгородом, приходят в Новгородскую землю и подробнейшим образом описывают все податные территории. Сделано это было не только и не столько для оценки платежеспособности вновь присоединенных территорий, сколько для фиксации одной из важнейших для всей истории страны реформы, проведенной в это время Иваном III.

Иван III строил Московское государство на основе всемерной интеграции. Знать присоединенного в 1470–1480-х гг. Новгорода была выселена в северо-восточные уезды Московского великого княжества. На их место пришли помещики – землевладельцы из Рязани, Мурома, Луха, Костромы. В 1514 году, при Василии III, такая же операция была повторена в отвоеванном у Литвы Смоленске – тамошние бояре оказались на службе в центре Московских земель[9]. А при Иване IV, в «лучшие», доопричные годы его царствования, тысячи казанских и астраханских татар – предков Аракчеевых, Ростопчиных, Танаевых и многих других известных впоследствии дворянских родов, наводнили Центр и Северо-Запад, получили поместья даже в далекой Ливонии[10]. Одновременно происходили интеграционные процессы в области культуры, унификация православной обрядности[11]. Некоторые американские исследователи полагают, что реформирование войска Иваном III и образование сословия помещиков было минутной уступкой великого князя военной касте[12], но с далеко идущими последствиями, которые давали о себе знать вплоть до ХХ века. Однако, так или иначе, но на рубеже XV/XVI веков поместное войско было создано, и именно Новгородская земля явилась тем полигоном, где система земельного жалованья за службу испытывалась московскими князьями.

Ладожский посад в XVI веке

Ладога, как и Новгород, в первой половине – середине XVI века, делилась на пять концов. В каждом конце стоял приходской храм: в Климентовском – церковь св. Климента Папы Римского, построенная в 1153 г.; Богородицкий конец имел своим центром церковь Успения Богородицы в Успенском девичьем монастыре, Спасский – церковь Спаса, также, видимо, построенную в XII веке, Никольский – Никольский собор Никольского монастыря, Симеоновский – церковь св. Симеона Столпника в Симеоновском монастыре. Не стоит удревнять деление города на концы и возводить его к XII столетию – ко времени, когда в Ладоге строятся некоторые из кончанских храмов. Изменения в системе деления Ладоги на концы, которые мы отмечаем в течение XVI столетия, говорят о том, что такая система не была стабильной, а возникла сравнительно незадолго до присоединения к Москве.

В 1500 г. в первом сохранившемся описании Ладоги впервые упоминается Варяжская улица. Именно к этой переписи относятся первые письменные известия о церквах Успения Богородицы[13], св. Петра, Спаса, Симеона (рис. 2).

рис.2  Ладожский посад XVI века. Воспр. по изданию: Кирпичников А.Н. Ладога в третьей четверти XVI в. (Первопубликация писцовой книги 1568 г.) // Ладога и ее соседи в эпоху средневековья. СПб., 2002. С. 269.


В это время в городе в 116 дворах упомянуты 168 человек[14]. Но названные в переписи люди – лишь главы семей. Общее число жителей города в 1500 году насчитывало, видимо, более 600 человек. В пределах города было запрещено заводить пашню. При этом государство расширяло городскую территорию, выделяя земельные участки под новые дворы для посадских людей, а позднее – расселяя на прилегающих к городу землях военных – стрельцов, пушкарей и воротников. По сравнению с новгородским временем, число жителей заметно выросло. Особую категорию населения составляли поземщики – крестьяне и рыбаки, поселенные на землях Успенского монастыря и Спасской церкви и платившие за нее арендную плату. В 1500 году они составляли до 40 % от посадского населения[15].

Ладожский посад в первые годы московской власти бурно развивается[16]. Это и неудивительно. Если при Новгородской властной и культурной монополии все попытки развития местных центров всячески подавлялись метрополией (пример Ладоги – древнейшего городского образования на территории Новгородской земли наиболее показателен), то московские власти напротив, с самого начала стараются развивать малые города Новгородской земли, тем самым пестуя возможных оппонентов Новгорода[17]. И Ладога растет…

Особое богатство города в XVI–XVII вв. представляли собой рыболовные угодья. Все удобные для ловли места – «тони» – были поделены между обывателями и землевладельцами, пристально следившими за правомочностью пользования угодьями. Государство контролировало этот процесс, получая с каждой тони фиксированные ежегодные платежи. Рыба из Волхова шла к государеву столу. Через Пчевский ям на Волхове, на полпути из Ладоги к Новгороду в начале XVII века пропускали: «гонцов Карельских, и Ореховских, и Ладоских, и на наш обиход Ладоскую, и Заонескую, и Корельскую рыбу, и неметцких посланников, и ноугородтцких гонцов в Заонеские погосты, и к Белуозеру, и на сторону до Пневского яму воденым путем 55 верст, а горнею дорогой шездесят верст»[18].

Два раза в год, по осени, на праздники Успения (15 августа) и Рождества Богородицы (8 сентября) в Ладоге проводились ярмарки, когда в город съезжались торговые посадские люди из других городов[19]. К 1540 году число дворов увеличилось до 138 (из них 32 пустых), а к 1568 году город насчитывал 126 дворов, в которых жило 176 хозяев[20]. Количество городских концов к этому времени сократилось до трех (позднее они вовсе не упоминаются). Но в 1570 году в стабильном, благополучном развитии города наступает перелом.

Управление городом в XVI веке

Главные административные здания Ладоги в 1500 году, дворы наместника и тиуна, находились внутри крепости. Ладожский наместник – служилый человек, назначенный государем. В его руках была сосредоточена вся полнота власти – гражданская, военная, административная, судебная. Во власти наместника было судить за душегубство (убийство), за татьбу (разбой) с поличным; среди его доходов были пятенная пошлина, судебные пошлины; наместничество должно было предоставлять наместнику «в год на три праздника» корм и деньги. Эта должность обеспечивалась платежами с земель Ладожского присуда – сельской округи города, судебного округа[21]. К сожалению, имена большинства наместников нам неизвестны.

Назначенный на управление городом наместник нуждался в исполнителях его решений – аппарате. В этот аппарат входили его личные холопы – тиуны и доводчики. Таким образом, когда сменялся наместник, происходила и полная смена всей бюрократии города. В качестве своего обеспечения ладожский наместник получал корм три раза в год – па Пасху, Петров день и Рождество[22]. В 1555 г. Ладогой управлял наместник Федор Тимофеевич Аксаков, один из местных помещиков[23]. Упоминания о наместничьем корме встречаются вплоть до 1573/74[24], а сами наместники сидят в Ладоге и в других городах Московского царства до 1580-х гг.

Тиун – старший из слуг наместника, возглавлявший судебно-исполнительную власть в городе, а доводчики – судебные приставы. В середине XVI века тиуны заменяются губными старостами, выборными из местных помещиков.

Губные старосты – введенный в середине XVI века институт судебной и полицейской земской власти, осуществлявшейся выборными лицами дворянского сословия, а в тех районах, где дворянства не было – земскими и городовыми старостами. Они выбирались (иногда назначались) соответствующим обществом (дворянской корпорацией, посадским миром и т. п.) из своей среды. В обязанности губного старосты было следить за благонравием населения, разбирать гражданские дела и некоторые уголовные преступления. Постепенно губные старосты стали использоваться и как администраторы – выполняли земельные дозоры, определяли размеры и конкретные участки новых поместий. Как правило один округ – губа – выбирал двух старост. В Новгородской земле таких округов к концу XVI века насчитывалось десять – по числу половин пятин. Губной староста должен был быть грамотным (хотя среди них известны и неграмотные[25]). На Северо-Западе должность губного старосты не сразу становится постоянной, а вначале воспринимается как временное поручение. Первоначально в Новгородской земле они именуются просто выборными, выборными денежными сборщиками и проч. Эта должность просуществовала до конца XVII века. При Петре I она была упразднена, хотя отголоски такой административной и полицейской службы помещиков можно найти и в институте ландратов, введенном Петром, и в капитан-исправниках XVIII-XIX вв. В «Словаре живого великорусского языка» В. И. Даля приводится такая пословица, посвященная губным старостам: «Умный, что староста гýбный: всяк его боится»[26].

Первый известный нам староста Ладожского присуда – выборный Третьяк Репьев, действовавший в середине 1570-х годов. Он был помещиком восточной части Ладожского уезда – жил в Ильинском погосте на Сяси[27]. А губной староста Борис Желтухин завизировал сотни документов с ноября 1584 г. по май 1595 г. Его потомки были связаны с Ладогой вплоть до XVIII века.

Делопроизводство в городах такого уровня, как Ладога, исполнялось подьячими – специально назначенными профессиональными делопроизводителями-бюрократами или земскими и даже церковными дьячками (часто эти должности совмещались) – местными грамотеями, выбранными на земскую службу. Неизвестно, как дело обстояло в XVI веке, но в начале XVII в Новгородской земле земские дьячки получали денежное жалованье – около 7 рублей в год[28].

Ладожские землевладельцы в XVI веке

Ладожский уезд (или Ладожское наместничество), созданный московскими властями после присоединения Новгорода объединял поместья тех землевладельцев, которые должны были служить «с городом» – в случае осады составлять крепостной гарнизон, а по приказу новгородского наместника в составе «ладожан» идти к сборным пунктам.

Уезд Ладоги делился на две половины – Водскую и Обонежскую, так как сама территория, связанная с Ладогой в XVI веке, находилась по обоим берегам Волхова.

В Водской пятине к Ладоге были приписаны сельские погосты Успенский Городенский (главный храм – Успенская церковь в самой Ладоге, отсюда и название погоста), Егорьевский Теребужский, Ильинский на Волхове, Михайловский на Ладожском пороге, Федоровский Песоцкий и Никольский Городищский; в Обонежской – Васильевский на Волхове, Михайловский на Ладожском пороге, Ильинский на Волхове (эти два погоста были «разрезаны» Волховом пополам), Троицкий на Златыне, Климентовский на Волхове (главный храм – церковь св. Климента 1153 г. в Ладоге), Ильинский, Рождественский, Никольский, Воскресенский и Богоявленский погосты на р. Сясь, Воскресенский погост на Маасельге, Рождественский погост на р. Вороной. (рис. 3)


Ладожские землевладельцы в начале XVI века представляли собой несколько разных по происхождению групп. Одна – дети боярские, помещики. Эти люди, родившись где-нибудь в Костромском или Угличском уезде в семьях потомственных служилых людей, а то и бояр при дворах удельных князей Московского дома, были взяты на службу в армию и, в качестве гарантии своего обеспечения, получили землю, населенную крестьянами. Крестьяне должны были снабжать их всем необходимым для службы, а помещики, в свою очередь – нести службу в войсках или в органах управления.

В 1500 году в Водской пятине получили поместья Федор Семенов сын Головина-Глебова, Алеша Иванов сын Отяева, Данило и Степан-Серафим Быковы дети Нелединского (жили в деревнях Озерцы и Горка на реке Ладожке), Василий Стрига Константинов сын Скудина, Агафон Немиров сын Телешова (жил в центре Песоцкого погоста, близ современной Кисельни), Семен и Федор, дети Ивана Володимерова Овцына, братья князья Семен, Иван, Федор и Алексей Ивановичи Мышецкие, Иван Михайлович и Владимир Семенович с сыном Семеном Волынские, Василий Борисов сын Кушелева, Александр, Дмитрий и Василий Ивановы дети Аксакова, Прокофий и Лев Ачкасовы. Кроме того, небольшим поместьем на реке Лаве владел боярин Яков Захарьич Кошкин – новгородский наместник, чей брат, Юрий Захарьич, был прадедом патриарха Филарета и всей царской династии Романовых. Несколько деревень было пожаловано в поместье подьячему Андрею Алексееву сыну Скорнякова

Но не все помещики, получившие населенные крестьянами земли, были благородного происхождения. Некоторые были вчерашними холопами московских и новгородских бояр, несших самую разнообразную службу в боярских дворах, разогнанных великим князем. С течением времени, эти две категории, чьи обстоятельства жизни и службы были, по сути, одинаковыми, сливались, хотя еще в XVII столетии нередко в местнических спорах между дворянами встречались обидные обвинения в «холопьем» происхождении.

В Ладожском уезде получили поместья бывшие холопы московских бояр Ивана Борисовича и Василия Борисовича Тучек-Морозовых Юрий Константинов сын Печенегов, Козел Дмитриев сын Шадрин и Андрей Иванов сын Постельников (последние двое жили в районе современной д. Кипуя).

Особенной, специфичной именно для Новгородской земли группой населения были своеземцы. Так называли тех землевладельцев, чьи предки и до прихода московской власти, владели землей в Новгородской области, а после конфискаций, предпринятых Иваном III, сохранили свои земельные участки. Как правило, эти участки были небольшими. В случае боевого похода далеко не все своеземцы могли участвовать в боевых действиях – часто целая семья отправляла на государеву службу одного своего представителя, иногда со своеземцев брали только единовременный военный налог – «подможные деньги». Как правило, своеземцы какого-то пригорода несли службу гонцов, курьеров, стражников. В мирное время они зачастую занимались крестьянским трудом, самостоятельно возделывая землю.

Большинство своеземцев Ладожской округи носили фамильные прозвища по окрестным деревням, которые и были их родовыми гнездами. Таковы Златынские, получившие прозвище по речке Злытыне – правом притоке Волхова, в устье которой стоял Троицкий монастырь на Златыне и рядом с ним рыболовецкий поселок – иссад (ныне – деревня Иссад), Валгомские, владевшие землями на р. Сясь и получившие прозвище по деревне Валгома на реке Капше (в XVI в. – в Тервиничском погосте Обонежской пятины, ныне – в Лодейнопольском районе), Наволоцкие – по деревне Наволок, (в начале ХХ века – хутор Наволок, на берегу Волхова, напротив Старой Ладоги), Белокрестные – по деревне Белым Крестам на той же речке Златыне, которая существует и теперь в Волховском районе. Видимо, кто-то из новгородских вотчинников Белокрестных поставил в XVXVI в. каменный крест близ своей родной деревни (рис. 4 и 5). Особое место среди ладожских своеземцев занимают Сарские, Любские и Усть-Лынские–Хамантовы.

Судьба потомков своеземцев в более позднее время – в XVI–XVII вв. складывалась по-разному. Кто-то становился полноправным дворянином, кто-то терял звание служилого человека и смешивался с крестьянами или с посадским населением. В то же время происхождение своеземцев могло быть самым различным. Обычно их связывают с житьими людьми – землевладельцами эпохи новгородской независимости, не имевшими боярского титула и, поэтому, не имевшие право занимать пост посадника. Однако, даже не допущенные к занятию высших магистратских должностей в Новгороде, житьи люди оказывали подчас большое влияние на судьбы Новгородского государства. Широко известно, что в переговорах, которые правители Новгорода последних лет независимости вели с московским великим князем, большую роль играл житий человек Григорий Арзубьев[29].

Одним из ярких персонажей новгородской истории является Труфан Сарский – иначе, тысяцкий Трифон Юрьевич, участвовавший в 1460-х гг. в передаче Двинских волостей великому князю московскому и известный по другим документам этого времени[30] Дети Труфана – Степан[31] и Константин и какой-то родственник Гаврило Сарский известны среди новгородских землевладельцев, чьи вотчины были конфискованы в конце XV века, причем Гаврило Сарский владел землями только в Ладожской округе[32], ему же принадлежала и деревня Саря Большой Двор в Егорьевском Теребужском погосте (недалеко от современной станции Войбокало), по которой род и получил свое название[33]. (рис. 6)

Еще в середине XVI в. среди своеземцев-землевладельцев в округе Ладоги мы встречаем Офимью-черницу, дочь Труфана Сарского, то есть – сестру Степана и Константина и кузину Гаврилы Сарского[34]. Сложно сказать, в каком монастыре она приняла постриг после конфискаций, которым подверглись владения ее отца и братьев; в начале XVI в. она еще была жива.

История с землевладением Сарских поучительна. Мы отметили, что в 1450–60-х гг. Трифон Сарский назван тысяцким. Должность тысяцкого в Новгороде могла замещаться как боярами, так и житьими людьми; занимающий же должность являлся выразителем интересов житьих в Новгородском государстве. Большинство Сарских были переведены Иваном III в северо-восточные уезды. Костромские помещицы 1709 г. Татьяна, Матрена, Прасковья Сарские – скорее всего, родственницы ладожских Сарских XV–XVI вв. [35]

Не все своеземцы относились прежде к элите независимого Новгорода. Часть их измельчала уже к началу XVI века и, потеряв свои земельные владения, стремилась найти свое место в новом, по-московски устроенном обществе. Таковы например своеземцы Любские, получившие фамильное прозвище по речке Любше, впадающей в Волхов примерно напротив Малышевой Горы.

В собрании книг Новгородского Софийского собора[36] хранится богослужебная книга – «Октоих» с надписью, сделанной между 1511 и 1521 гг. Она была написана в Ладоге, в Ивановском монастыре на Малышевой Горе и отдана в Воскресенскую Ладожскую церковь. В конце записи приведена подпись переписчика: «А писал книги си рекомый Олтайка Иванец Потафьев Любского государю священноиноку игумену Михаилу». Деревня Любша Васильевского погоста Обонежской пятины располагалась как раз напротив Ивановского монастыря, что на Малышевой Горе. Во второй половине XVI в. среди землевладельцев этого погоста известен Ширяй Михайлов сын Любский, владевший деревнями близ речки Любши. Не знаем, когда Любские окончательно потеряли свои земельные владения, но один из них еще в начале XVI столетия связал свою судьбу с одним из Ладожских окологородных монастырей. (рис. 7)

Важная новация середины XVI в. – введение института городовых приказчиков. Это были городские коменданты, обязанные следить за состоянием укреплений в мирное время; иногда на них возлагались и другие службы, сходные со службами губных старост, как правило, в области землеустройства. Они выбирались правительством из местных землевладельцев. Служба в городовых приказчиках, равно как и в губных старостах, не давала дополнительных привилегий. Напротив, в случае возникновения местнических споров, она считалась «потерей» чести рода как менее достойная, чем воинская. По мнению Н. Е. Носова, в течение XVI в. Ладога была городом без гарнизона и крепости (!), поэтому в ней городовых приказчиков не было [37].

Первый известный нам городовой приказчик Ладоги появился только в начале XVII столетия. Он, как и многие другие приказчики новгородских пригородов, происходил из своеземцев. В 1611 году городовой приказчик Афанасий Любский, родственник Ширяя Любского, владевшего деревней Любша до 1582 г. и Олтайки Любского, подписавшего в 1521 г. книгу в Ладожскую Воскресенскую церковь, отделил поместье одной сироте-дворянке в Теребужском погосте[38]. Позднее о городовом приказчике Ладоги упомянуто только в 1636 г. [39]

Хамантовы (Усть-Лынские) – еще один род своеземцев, получивших свое прозвище по речке Лынне – правому притоку Волхова или по деревне Хамантово на правом берегу Волхова[40]. Несколько представителей этого рода владели землями к востоку от Ладожского порога в середине XVI в. [41], а в 1649 мы встречаем Хамантовых среди церковных причетников не только ладожских окрестностей – владычного села Заболотья, но и в далеком Тигодском погосте (см. Приложение 19). В начале XVII века часть Хамантовых перебралась в Новгород, где устроилась сначала переписчиками, а потом и подьячими новгородских приказов[42]. (рис. 8).

Все же первый период Московского владычества известен достаточно плохо. Ко времени правления Василия III и первым годам Ивана IV относится лишь два-три упоминания о Ладоге. При подготовке к Казанскому походу Ивана Грозного в 1550 г. с Ладожского посада были взяты подможные деньги (для выплат служилым людям, находящимся на государевой службе), а через несколько лет ладожане участвовали в войне со Швецией. В декабре 1555 года в Кипенском погосте собирались русские воеводы во главе с кн. П. М. Щенятевым для участия в походе в близлежащие приграничные области Швеции. Новгородские пригороды выставляли на этот сбор пеших людей. 26 декабря 1555 г. с пешими людьми из Ладоги должен был идти Борис Тимофеев сын Зачесломский[43]. Зачесломский был родом из Галича Костромского, член Государева двора Ивана Грозного, один из Избранной тысячи молодых дворян, которым в 1550 году предполагалось дать поместья под Москвой. Именно из них Грозный комплектовал «офицерский корпус»[44].

В середине XVI века происходит становление и налаживание системы сухопутных дорог в Московском государстве; водная дорога через Ладогу к Новгороду почти забрасывается (однако в 1556 г. по пути из Белого моря в устье Волхова входит корабль англичан Томаса Соутэма и Дж. Спарка[45]). (рис. 9). Ладога была соединена с Новгородом прямой, шедшей вдоль берега Волхова, ямской дорогой. Такая же дорога ведет в Орешек. В самой Ладоге, неподалеку от Успенского монастыря, строится ямская станция.

Ямская слобода конца XVI века представляла собой большой, примерно 60 на 60 метров, огороженный двор, куда с соседних станций пригоняли лошадей. Рядом с ним находился дом ямского приказчика, а неподалеку – дворы охотников.

Описаний ладожской ямской слободы мы не знаем. А вот как описывается в 1585/86 г. ямская слобода на Волжинском яму, неподалеку от современного г. Любань Ленинградской области: «Слобода ямская. В слободе ямской место на ямской на пригонной двор в длину и поперег по тритцати сажень. Да место прикащицкой ямской двор в длину и с огородом дватцать пять сажен, а на гори пятнатцать сажен дворы охотничьи» [46].

Но основная связь Новгорода с Западом в XVI веке осуществляется уже не мимо Ладоги, а по прямой сухопутной дороге к Ивангороду и Нарве. В XVI столетии Ладога оказывается немного в стороне от важнейших путей России.

Опричнина и Ливонская война

В 1570 г. Ладога и Ладожская округа подвергаются разорению «государевыми опричниками» во главе с князем Петром Ивановичем Борятинским – видным деятелем опричнины[47]. Разорение последовало вскоре за разгромом Новгорода, учиненным в январе – феврале 1570 г. царем Иваном Грозным. После «государева правежа» в Ладоге уцелел тридцать один двор из прежних ста восьми. Не надо представлять себе, что все жители были физически истреблены. Как показывают данные из других районов Московского государства, где писцы находили брошенными города и деревни, население разбегалось: кто-то в леса – переждать кратковременный набег в землянках, пряча хлеб в потайных ямах и украдкой распахивая лесные опушки, а кто-то – в более благополучные волости и уезды. Перепись Ладоги 1572 г. прямо отмечает, что, значительное число ладожан после «государева разгрому» ушло в ближайшие опричные волости – Силосарскую (в районе современной Кисельни) и Порожскую (на месте города Волхов), где, видимо, можно было, получив льготы от государства, вновь начать создавать хозяйство. Многие сменили местожительство всего на две-три версты.

Но та часть округи, которая оставалась в «земщине», пострадала не менее самой Ладоги. Опричники вершили «правеж» жесткими методами. Большинство жителей города либо умерли от побоев, либо разбежались.

В 1571 году в Ладогу пришли два других опричника. Первый – Леонтий Кузьмич Понточин взыскивал долги по кабалам и замучил на правеже десятки ладожан.

Правеж – взыскание долгов, долговая тюрьма. Должника держали в заключении до тех пор, пока он (точнее его родственники и покровители) не расплачивались по долгам. Применение телесных наказаний и пыток при взыскании долгов было обычной московской практикой. Возможно, долги, которые «по кабалам», то есть по долговым распискам, взыскивал в 1571 году Л. К. Понточин, были сделаны ладожскими посадскими людьми годом раньше, во время «разгрома» города кн. Борятинским, когда с посада наверняка были взяты какие-то чрезвычайные поборы.

Другой – Данило Иванович Меньшого Исленьев[48]. В его задачу входило «править государьскую обиходную рыбу и за рыбу деньги». При этом опричники – дворяне и особые «рыбные казаки», собиравшие с царских рыбных ловель в Ладоге рыбу к царскому столу, – вели себя в городе и в ближайшей округе как на завоеванной территории – жгли дома для того, чтобы обогреться, грабили и убивали жителей. В 1572 г. ладожане отвечали местному помещику – выборному губному старосте Петру Даниловичу Сабурову, приехавшему переписывать то, что осталось в городе после опричного разгрома: «А которые, господине, дворцы сожжены у нас на посаде, и ти праветчики стояли на посаде, и велили казаком ти дворцы возити на дрова, да стояла, господине, государьская обиходная рыба на леду, и ту государьскую обиходную рыбу рыбные казаки стерегли день и ночь беспрестанно с огнещи, и ти дворцы рыбные казаки возили на дрова да жгли»[49].

1570-е годы – это эпоха повсеместного и тотального разорения Северо-Запада России в ходе опричных безумств Ивана Грозного. В это время происходит нарушение всего хозяйственного уклада. Однако особо трагический этап наступает здесь после занятия шведскими войсками генерала Понтуса Делагарди Нарвы/Ругодива, Ивангорода, Яма, Копорья. (рис. 10)

Именно с этого времени, когда городу начинает угрожать непосредственная опасность, становится известно о ладожских воеводах. Первый из них – князь Григорий Конкординов – был, вместе с наместником Василием Лодыгиным, назначен в Ладогу в декабре 1580 года. Введение поста воеводы в Ладоге было связано с грозившей городу военной опасностью. К тому времени польский король Стефан Баторий захватил все южные псковские пригороды, сжег множество деревень на Луге, а часть его войска 12 февраля 1581 г. выжгла Старую Руссу[50]. Уже через полгода, в июле 1581 г. князь Конкординов «идет на повышение», переходит в основное войско вторым воеводой Большого полка. [51]

А одному из его преемников, князю Семену Михайловичу Лобанову-Ростовскому, в 1582 г. пришлось выдержать осаду от шведских войск. В это время, в финальной части Ливонской войны, шведские войска подступают к Орешку и Ладоге, и только осенняя дорожная грязь не дает им дойти до Новгорода.

Победное шествие шведов по разоренной стране было остановлено под стенами Ладожской крепости. Но это не могло самым печальным образом не сказаться на судьбе ближайшей округи города. В 1582 году посланные в Новгородские пятины писцы не могли подойти к Ладожской крепости: «Да в Воцкой же пятине Ноугородцкого, да Ореховского, да Ладожского уезда Елизарей Старого да подьячей Семейка Киселев не дописали для войны Немецких людей 13 погостов, как стояли под Орешком и под Ладогою немецкие люди»[52]. В округе Ладоги ходили отдельные военные отряды, захватывавшие пленных и уводившие их за Неву. В конце 1590-х годов среди возвращенных в Московское государство пленных была «…Григорьева дочь Волховского устья … сказала, взяли ее неметцкие люди, как ходили войной к Ладоге , жила она в … уезде у служивого немчина лет с пятнатцать … и отец ее живет туто ж на Велце»[53].

Но через год закончились войны и со Швецией, и с Польшей, а вскоре умер Иван Грозный. Домой, в свои поместья, стали возвращаться служилые люди. В итоге войны значительные территории, занятые московскими войсками в 1550–70-х годах, отходили Швеции и Польше. Ранее в Ливонии (вплоть до «Апселя» – Хаапсалу), в Полоцком уезде, в некоторых других «новозавоеванных» землях, поместья получали младшие братья новгородских помещиков. Теперь им нужно было возвращаться в родные гнезда. Эти люди большую часть жизни провели в военных походах – ходили под Кесь (Венден), Коловерь (Лоден), осаждали Пайду (Вейсенштейн). Вернувшись из походов, эти люди образовали особую категорию помещиков – «новые помещики немецких городов». Лишившиеся земель в Прибалтике, они нуждались в обеспечении, не говоря уж о награде за ратный труд. Однако земля была разорена, и полученные ими вновь поместья в Новгородском, Псковском, Ладожском, Ореховском, Пусторжевском уездах чаще всего вовсе не имели крестьян. Землю обрабатывали военнопленные, приведенные помещиками из «Немецкой земли», или же сами помещики или их родственники вынуждены были браться за плуг. (рис. 11)

Среди ладожских воевод конца XVI века, в прошлом, воевали на Ливонской войне, многие были военачальниками. Таков, к примеру, князь Михаил Васильевич Ноздреватый, воевода в мае–июне 1589 г. В сентябре 1577 г. он был направлен осаждать город Смилтин, вместе с Андреем Салтыковым. В городе были заперты ливонские немцы и их союзники, литовцы. Они не сдались при виде московских сотен. Ноздреватый и Салтыков же «у города… никакова промыслу не учинили и к государю о том вести не учинили, что им Литва из города говорит. И государь послал проведывать их Проню Балакирева». Дворовый сын боярский П. Балакирев неслышно подъехал к московскому лагерю. Ноздреватый и Салтыков не позаботились выставить охрану, и их стрельцы, испугавшись шумно подъехавшего Балакирева, «от шума побежали и торопяся ни от кого и после тово остановилися». Балакирев же вернулся в царский стан и доложил о небрежности осаждавших Смилтин воевод. Назначенный разбирать дело Деменша Черемисинов выяснил, что Ноздреватый и Салтыков не просто плохо исполняли свои обязанности, но и позволяли литовцам, осажденным в Смилтине, покидать город, если те оставляли им свое имущество. Черемисинов быстро взял город, а провинившихся воевод отправил в царский лагерь. Князя Ноздреватого «за службу велел государь на конюшне плетьми бить»[54].

Побывав в Европе, пусть и в одном из самых диких ее уголков, русское дворянство столкнулось с европейской культурой, как воинской, так и обиходной. Новые предметы вооружения и быта прочно вошли в их повседневную жизнь. Можно сказать, что значение русских походов в Ливонию сродни значению крестовых походов для европейских рыцарей на триста-четыреста лет ранее, когда Запад познакомился с арабской и византийской обиходной культурой, включавшей, к примеру ранее неизвестную привычку умываться. Археологические находки в Ладоге большого числа западноевропейских вещей конца XVI века связаны с приходом из Ливонии ветеранов походов Ивана Грозного. По замечанию Е. А. Рябинина, найденный в Ладоге комплекс богатого снаряжения рыцарского коня близок снаряжению, изготовленному в 1580 г. в Аугсбурге[55]. (рис. 12)

Перед Смутой: Годуновы

После окончания Ливонской войны и последовавшей за ней смертью Ивана IV, перед Московским государством стояла важнейшая задача: отказаться от наследия опричнины, приведшей страну на грань разрушения и гибели. Парадокс заключался в том, что такую политику нужно было проводить силами тех людей, которые так или иначе имели отношение к опричнине. Однако правитель, а потом и царь, Борис Федорович Годунов, смог отказаться от управления страной опричными методами. Основная тенденция его правления – конструктивность, почти прагматичность политики. Страна вздохнула свободно.

Как и при Иване Грозном, при Борисе Федоровиче довольно быстро сформировалась оппозиция из ревнителей «московской старины» (о чем писал еще С. Ф. Платонов) [56]. В борьбе с этой «стариной», с одной стороны, реализовались личные властные амбиции Бориса Годунова, а с другой, субъективно, гонения на Шуйских, ссылка Романовых и репрессии, обрушившимися на их дворы, привели династию Годуновых к трагическому концу.

В Ладоге политика преемников Грозного реализуется в возобновлении каменной крепости «многими дальними уезды». В 1586 г. в Новгороде получили государев указ о посылке в Ладогу 17 новгородских каменщиков (Приложение 2).

Традиционно городовое строительство в Ладоге в 1585 году связывается с именем Василия Петрова сына Головина. Не стоит забывать, что одновременно с ним в Ладоге находились воевода думный дворянин Роман Васильевич Алферьев и наместник Федор Данилович Лошаков Колычев. Назначение именно этих людей на руководящие должности в Ладогу было далеко не случайным[57]. После смерти Ивана Грозного начинается борьба между сторонниками продолжения опричной политики, во главе с Богданом Бельским и сторонниками возврата к порядкам, существовавшим в державе до воцарения Грозного царя. Последних возглавляли «русские принцы крови» – князья Шуйские. В конце 1584 г. спор между двумя группами бояр стоял особенно остро. В результате победу одержали сторонники «третьей силы», не желавшей возврата к власти узкой группы бояр (как это было в малолетство Грозного), но и не стремившейся к опричному террору, во главе с Борисом Годуновым. (рис. 13)

В августе 1584 г. сторонник Шуйских казначей П. И. Головин был обвинен в растрате казны и приговорен к смерти. Его родственники отправились в ссылку по отдаленным городам Московской державы. В Ладоге оказался на воеводстве сын казненного – Василий Петрович Головин, в конце Ливонской войны служивший русским воеводой Юрьевской крепости (ныне – г. Тарту, Эстония)[58]. Когда на русский престол взойдет Василий Шуйский, В. П. Головин сам станет казначеем Московского государства[59] . Среди сторонников Шуйских был также Федор Лошаков Колычев, в 1586 г. местничавший с Романом Алферьевым – худородным «думным дворянином и печатником», открытым сторонником опричных порядков[60]. И вот, в 1585 г. эти люди, принадлежащие к разным «партиям» и отстраненные Годуновым от власти в Москве, вместе оказываются в Ладоге; именно они руководят строительством каменной крепости.

В это же время к Каменному городу в Ладоге пристраивается и Земляной город, с тремя насыпными бастионами. Города были соединены проходом, осуществлявшимся через Климентовскую башню каменной крепости (поэтому во многих описаниях XVII века она именуется не Климентовской, а Проходной). Под строительство земляных стен и рвов отводятся запустевшие в годы войны земли ладожских посадских людей. В результате система фортификации в Ладоге чрезвычайно усложняется, а вместимость укреплений заметно увеличивается.

(Рис. 14)

Почему после Ливонской войны в Ладоге производятся широкомасштабные фортификационные работы? Еще через полвека ладожане вспоминали, что города в Ладоге «делали со многих городов посошными людьми, а посошные были делать люди из Великаго Новагорода и новгородцких пригородов и уездов и с московских городов: с Суздале, из Галеча, с Вологде и с Ерославля, и с Углича, и с Костромы, из Бела озера»[61]. Страна готовилась к реваншу, который и произошел в ходе русско-шведской войны 1590–1593 гг. Поэтому в город привлекаются огромные финансовые и трудовые ресурсы. Возможно, впрочем, правительство Годунова решало не только военные, но и социальные задачи. После опричнины и военной катастрофы страна лежала в руинах. Экономика претерпевала спад. И необходимо было кормить людей. Заказанные государством строительные работы – это один из способов решить такую социальную проблему. Позднее, в годы голода 1601–1603 гг., такой способ был вновь применен Годуновым, когда строилась Смоленская крепость.

Считается, что воеводское управление было повсеместно введено еще в годы правления так называемой «Избранной Рады» – кружка воспитателей юного царя Ивана Грозного, пришедшего к власти после коронации 1547 году. Однако отказаться от наместничьего управления можно было только при развитой финансовой системе (точно так же, как и от поместного войска в пользу постоянной армии, находящейся на жаловании). Наместники сохранялись в России вплоть до конца XVI века[62].

Накануне новой русско-шведской войны в Ладоге находится не воевода, а наместник Рогач Обольянинов[63].

Рогач Андреев сын Обольянинов – типичный представитель московского служилого люда, выросшего в годы Ливонской войны. В январе 1579 года он служил стрелецким головой в занятом московскими войсками Пернове (ныне – г. Пярну в Эстонии), где под его началом находилось 400 стрельцов. В 1579 г. ему, владевшему прежде поместьем в Раковорском уезде (в районе совр. г. Раквере, Эстония), «за его прежние раны и за службу», было пожаловано новое поместье близ нового места назначения.

Папский посол в Россию Антонио Поссевино утверждал, что русские не были способны воспринять европейскую культуру: «В Ливонии мы узнали, что те дома, которые были построены с большими затратами рижским архиепископом и магистрами тевтонского ордена, разрушены московитами и грозят совсем рухнуть, они полны грязи, окна выбиты, и они открыты для непогоды. Московиты отвергли их и предпочли скорее жить в выстроенных ими деревянных домиках, полных копоти»[64]. Однако нашему герою в городе Пернове был пожалован двор, принадлежавший когда-то, до взятия города русскими, «немцу Колоберю»[65].

Вот как выглядел этот двор:

«…на нем полата каменая да камора, а над полатою вверху полата ж каменная с окончинами, да перед полате каменое с поварнею, да три погреба»


(Рис. 15)

По окончании войны, Рогач Обольнянинов, потеряв свои прибалтийские поместья, возвращается в пределы Московского государства и получает земли уже в Новгородской земле, первоначально – в Ореховском уезде, близ современного Дудергофа. Видимо, и его стрельцы переводятся в Орешек, где в 1584 г. он снова служит стрелецким головой[66]. И к 1588 году – новое, доходное, назначение – Ладога – вновь отстроенная крепость.

После Ливонской войны основу гарнизона Ладоги составляет стрелецкий приказ (подразделение сродни позднейшему батальону), который в 1580-х годах возглавлял Алексей Бачманов[67]. В 1586 году известны также стрелецкие сотники Алексей Назимов[68] и Яков Шепяков[69], в 1588 г. в Ладоге служит сотник Афанасий Семенский[70]. В 1599 году семьдесят ладожских отставных стрельцов били государю челом на осадного голову Ивана Муравьева, принуждавший их к службе и заставлявший платить пошлины, тогда как они от всего этого были освобождены. Интересно, что стрельцы эти указывают срок своей службы «по 20, 30, 40, 50 лет», а службу до отставки без жалованья указывали в пять лет. Видимо, в последний раз жалованье им выдавалось в конце русско-шведской войны 1590–93 гг. [71]. Стрельцы жили в слободе, располагавшейся к западу от Успенского монастыря[72]. Как часть Ладожского посада, Стрелецкая слобода просуществовала до 1736 года[73].

(рис. 16)

Еще при постройке крепости в марте 1585 г. в город, «по свейским вестям», т. е. в связи с известиями о военных приготовлениях шведов, был назначен дальний родственник Годунова, окольничий Иван Иванович Сабуров[74]. Осенью того же года и И. И. Сабурову, и Р. В. Олферьеву было велено стоять в Ладоге в ожидании возможного нападения противника[75]. В случае же если «немецкие люди» в Ладогу не пойдут, воеводам Сабурову и Олферьеву должны были идти к Орешку, где находился другой крупный отряд во главе с кн. Тимофеем Трубецким и Иваном Годуновым. Однако в 1580-х годах ожидаемой войны со Швецией не произошло, и вплоть до мая 1589 г. город возглавляет не воевода, а голова, Федор Никитич Кобылин[76]. Однако 26 мая в Ладогу были посланы новые воеводы, ветераны Ливонской войны кн. М. В. Ноздреватый и Федор Хруль Наумов. Последний тут же затеял местнический спор с кн. Ноздреватым и, по боярскому суду, победил последнего в местническом поединке. 24 июня кн. Ноздреватого вернули в Москву, а ладожским воеводой назначен был Елизарий Ивановича Сабуров[77].

Осенью 1589 г. война со Швецией разразилась. Московские воеводы двинулись на Ивангород. Ладога являлась ближним тылом войск, военных действий в ее округе не велось, однако военные приготовления продолжались. В 1590 г. отряд московских войск во главе с кн. Федором Федоровичем Мещерским двинулся из Ладоги к Ивангороду[78]. После захвата Ивангорода и Яма война вступила в затяжную стадию. На случай осады в городе кроме воеводы кн. Семена Никитича Кропоткина находился и воевода кн. Ф. Ф. Мещерский. «А быть ему для походу и оберегать ладожских мест, а будет придут немецкие люди к Ладуге, и ему быть в Ладуге в осаде, а быть ему на выласке»[79]. Через год, в 1592 г. воеводой снова был назначен Елизарий Сабуров; второй же воевода, кн. Михаил Михайлович Путятин, вскоре после своего назначения был послан в передовой полк, сражавшийся под Нарвой[80].

Возвысившись сперва до положения боярина и конюшего и государева слуги, а потом став царем, Борис Годунов возвышал и своих родственников, Вельяминовых и Сабуровых. Многие из последних в XVI веке оказались вдали от столицы, на новгородских поместьях. В 1570 году часть Сабуровых пострадала от опричного террора в Новгороде, а Афанасий Сабуров эмигрировал в Швецию. Однако после смерти Грозного царя Сабуровы занимают высокое служебное положение в Новгороде. Уже в 1586 г. Елизарий Иванович Сабуров получает в Новгороде двор, ранее принадлежавший братьям Дмитрию и Семену Аксаковым[81], а в 1588-1589 гг., находясь в чине московского дворянина, он становится ладожским воеводой[82]. Оставив воеводский пост после 1592 г., Елизарий Сабуров, вероятно, поселяется в Ладоге. Потеряв брата в 1601/02 г. он, вместе с другим братом Иваном делит холопов и имущество со своей невесткой Аксиньей, дочерью Ждана Порожского[83]. Фамильное прозвище невестки явно указывает на ее происхождение от своеземцев – землевладельцев поры новгородской независимости, живших в районе Ладожского порога.

Ко времени правления Бориса Годунова относится надпись на колоколе, висевшем в близлежащем к городу монастыре Иоанна Предтечи на Малышевой горе. «Лето 7112 (1603/04 г.) к Вознесенью Господню и Рождеству Иоанна Предтечи на Малышеву гору в Ладогу слито два колоколы при благоверном господаре царе и великом князе Борисе Феодоровиче всея Русии и его благоверной царице великой княгине Марии и при их благородны чаде и царевиче Феодоре, царевне Ксении и при освященном митрополите Исидоре Великого Новаграда и при настоящем игумене Дионисии». Не стоит однако воспринимать этот текст на колоколе как знак особенного внимания новой царской династии именно к этому монастырю – при Годунове (да и несколько ранее) появляется большое количество колоколов с надписями подобного рода[84].

В эти же годы меняется и облик Ладоги – настоятель Ивановского монастыря на Малышевой горе Феогност строит мельницу на реке Ладожке, на земле, вымененной у соседнего, Успенского девичьего монастыря; «…а противо того отделили старицы строительницы Марьи с сестрами, где оне сами излюбили полюбовно из Ыванского монастыря вотчины непахотные жо земли: за Иванским монастырем над ручьем над Стрековъцом в телятники под скотины жо противо тое меры в длену дватцет сажень, а поперег дватцет сажень» [85]. Среди стариц этого монастыря в конце XVI в. мы встречаем местных помещиц, постригшихся по вдовству[86].

В конце 1580-х годов расширяются владения Успенского монастыря. Еще в середине XVI столетия дворяне и крестьяне ладожской округи построили в районе современного дачного поселка Пупышево часовню Параскевы Пятницы и за свой счет содержали пономаря, присматривавшего за часовней. Эти земли запустели, и надзор за часовней в годы Ливонской войны прекратился. Новгородские воеводы окольничий Григорий Морозов и князь Федор Хворостинин в 1588 г. рассудили, что попечение за часовней логичнее осуществлять монастырю, отделили ее вместе с огородным участком пономаря старице Марье, настоятельнице Успенского монастыря[87].

В конце XVI века возникает и такой значимый элемент посадского строения и государственного дохода, как ладожский кабак[88]. Целовальник Ладожского кабака Юшка Никитин жаловался в 1600/01 г. на осадного голову Ивана Муравьева, утверждая, что то его избил, ограбил и отсек палец на руке[89]. С 1590-х годов существуют известия о ладожской таможне[90].

К этим же годам относится первое подробное описание Ладожского яма – ключевого пункта, соединявшего дорогу из Новгорода в Ладогу и к Ладожскому озеру и дорогу из Ладоги в Орешек. На ней в постоянной готовности находились десять ямских охотников, набранных из окрестных жителей. В конце XVI века ямская станция находилась не только в действующем состоянии, но и под пристрастным вниманием государства – как только два охотника с ладожского яма «охудали» (то есть разорились настолько, что больше не могли исправно нести службу), правительство назначило особый подробный сыск о том, кто был виноват в этом «охудании»[91]. После ямского устройства конца XVI в. новгородские власти стремятся обеспечивать стабильное число ямских охотников на Ладожском яме. До нас дошло одно дело осени 1603 г. Губной староста Заонежской половины Обонежской пятины подал жалобу на самоуправство ладожских охотников во главе со старостой Васькой Рубцом Рагозиным, которые самочинно выгнали с Ладожского яма помещенного туда охотника[92].

Такое внимание к ямской гоньбе объяснялось постоянной необходимостью обеспечивать проезд дипломатов и государственных чиновников. Так, в сентябре 1596 г. из Москвы в Швецию возвращался Лоренц Туф, посланник герцога Карла Сёдерманландского (будущего короля Карла IX). Новгородскому воеводе кн. Д.А, Ногтеву и дьяку Дмитрию Алябьеву было приказано дать Туфу корм и гребцов по подорожной до Орешка. «А о том бы естя в Ладогу отписали: как Богдан с свейским посланцем в Ладогу приедут, а мочно будет им ехать до Орешка водяным путем, только погодье будет», тогда бы Туф ехал к Орешку на корабле, а в случае непогоды, из Ладоги он должен был ехать к Орешку сухопутным путем[93].

«Нам просто не повезло»

Борис Федорович Годунов шел к власти долго, попирая многие обычаи Московского государства. Можно сказать, наверное, что такая карьера могла случиться только после царствования Ивана IV. Негативный образ Годунова в массовом сознании сложился под влиянием пушкинской трагедии, где правитель предстает кровавым убийцей, терзаемым муками совести. Такой образ был создан великим поэтом под впечатлением от «Истории Государства Российского» Н. М. Карамзина, а там, в свою очередь, негативное освещение Бориса Годунова связана с личной обидой Романовых на правителя, отправившего их в ссылку в 1600 г., что нашло отражение в «Новом летописце».

Особенных упреков Борис Федорович не заслуживает, а роль его в восстановлении страны после ужасов опричнины и военных неудач последних лет царствования Ивана Грозного не может быть преуменьшена. При этом в отечественной историографии и литературе Борис Годунов вплоть до последних лет часто представал как выскочка и узурпатор. Это связано с цепью неудач, преследовавших царя Борис в годы его царствования.

Удачливость и неудачливость – важная составная часть идеального облика монарха, особенно характерная для эпохи рубежа XVI–XVII вв. Самым неудачливым царем этой эпохи прослыл Василий Шуйский, который, казалось бы, в самые лучшие моменты своего царствования упускал инициативу, следовал обстоятельствам и, в конце концов, просто спровоцировал московское общество на свое свержение. И Годунов, и Шуйский не были в восприятии этого общества законными царями – первый был избран на царство под серьезным давлением, второй также был выбран небольшой группой традиционалистов, оказавшихся в момент убийства первого Самозванца в Москве. Именно с ними традиция, заложенная идеологами раннеромановской историографии, связывает бесконечные полосы неудач. (Рис. 17 и 18).

Годуновым не повезло дважды. Первой неудачей был голод 1601-1603 гг. и вспыхнувшее в связи с этим недовольство властями со стороны широких слоев общества. Власти при этом проводили ответственную политику, согласно известному свидетельству Ж. Маржарета, организовывались общественные работы и бесплатные хлебные раздачи.

«Словом, это был столь великий голод, что, не считая те, кто умер в других городах России, в городе Москве умерли от голода более ста двадцати тысяч человек; они были похоронены в трех назначенных для этого местах за городом, о чем, включая даже саван для погребения, заботились по приказу Императора. Причина столь большого числа умерших в городе Москве состоит в том, что Император Борис велел ежедневно раздавать милостыню всем бедным, сколько их будет, каждому по одной московке…, так что, прослышав о щедрости Императора, все бежали туда… Сумма, которую Император Борис потратил на бедных, невероятна; не считая расходов, которые он понес в Москве, по всей России не было города, куда бы он не посылал больше или меньше для прокормления указанных нищих. Мне известно, что он послал в Смоленск с одним моим знакомым двадцать тысяч рублей»[94].

Во второй раз Годуновым не повезло с теми людьми, вместе с которыми им пришлось управлять страной. Самые близкие к династии люди в критические минуты отказались ее поддержать. Предательство Петра Басманова под Кромами – это апофеоз личного корыстолюбивого поведения, не укладывающегося ни в какие нравственные рамки. Именно это предательство явилось нравственным порогом, переступив через который, огромные массы московских служилых людей расшатали систему, которую столетиями выстраивали потомки Калиты.

Поход правительственных войск на Кромы, где в неприступной крепости держался атаман Корела, один из немногих оставшихся сторонников Лжедмитрия I, без сомнения должен был принести победу царю Борису. Однако два главных военачальника непосредственно перед осадой заспорили из-за мест: Петр Басманов не хотел служить под началом у боярина князя Андрея Телятевского (позднее первый погибнет в Москве в дни свержения Лжедмитрия, а второй будет воеводой в движении И. Болотникова). Неожиданная смерть царя Бориса перечеркнула честолюбивые ожидания П. Ф. Басманова. Наследник, юный царь Федор Борисович Годунов, казался Басманову слабым и ненадежным, а опасность, исходившая от сторонников Самозванца слишком значительной. И Басманов решил поставить все на карту, склонив огромную русскую армию, собравшуюся под небольшой, но неприступной крепостью Кромы не присягать царю Федору, а признать истинным царем «Дмитрия Ивановича». Не все русские воеводы с ним согласились, но большая часть армии примкнула к авантюристу. Басманов был осыпан милостями при Лжедмитрии и погиб вместе с ним в ходе Московского восстания 17 мая 1606 года. Его убил окольничий Михаил Игнатьевич Татищев – еще одна яркая и трагическая фигура, какими полно Смутное время.

Начало Смуты

В годы Смуты, возможно впервые в Российской истории, особенно значимой оказалась нравственная позиция каждого человека. Стало чрезвычайно важно, насколько тот способен сделать выбор, а не слепо следовать обстоятельствам. При отсутствии сильной центральной власти, при расшатанности общественных устоев, когда традиции, воспитание не подсказывают логику поступков, наступает время личной ответственности за действия, по большому счету – это признак определенной зрелости общества.

Те участники Смуты, кто в 1604–1605 гг. поддерживал Первого Самозванца, а позднее принимал участие в движении Болотникова и к 1608 г. оказался в Тушине – фигуры легкомысленные. Смута (как ранее опричнина) вдруг открыла для них невиданные перспективы личной карьеры. Но в годы опричнины такой возможностью воспользовались прежде всего представители московских родов. В Смутное время открывались неслыханные ранее пути для карьерного роста провинциала. Достаточно вспомнить думный чин бывшего «торгового мужика» Федора Андронова или почти всеобщее написание самых захудалых дворян «с вичем» (то есть по имени и отчеству), встречающееся в делопроизводстве Новгородской земли в эти годы, равно как и повсеместное появление личных печатей.

Сама старая система московской власти (впрочем, «старой» она может называться лишь с точки зрения тех людей, которым к 1605 г. было за сорок) вела к тому, что постоянно росло число людей с огромными амбициями (так как все они– родственники «больших боярских родов»), но совершенно лишенных возможности их реализовать. Само наименование основной массы служилых людей Московского государства XVI–XVII вв. – «дети боярские» – свидетельство существования таких амбиций. Захудание, а не успешная карьера – вот важнейшая тенденция «классического» развития московского общества. Дети боярские (не дворяне, то есть не служащие при Государеве дворе), помещики целых территорий, таких как, Новгородская земля, были долго отстранены от возможностей карьерного роста. Именно неустойчивость центральной власти, Смута, давали им возможность подняться и проявить себя, достичь карьерных вершин.  (рис. 19).

Столкнувшись с первым Самозванцем, Годуновы мобилизовали практически все возможные силы. Когда авантюра Лжедмитрия I увенчалась успехом войска были распущены по домам. Самозванец дорожил отношениями с провинциальным дворянством: недолгое его правление ознаменовано повышением номинальных поместных окладов. Такие оклады, позволявшие служилому человеку претендовать на больший размер поместья, не были обеспечены имеющимся земельным фондом; в результате они стали своеобразным внутренним государственным долгом.

Следующим моментом, когда центральное правительство вынуждено было вновь собрать все возможные людские ресурсы была борьба с Болотниковым зимой 1606-1607 гг. Не только большинство дворян Новгорода и Пскова было отправлено воевать под Каширу, Калугу и Тулу. Людей собирали и с монастырей; если же те не могли дать людей, то должны были уплатить специальный платеж.

Коснулось это и монастырей Ладоги. Васильевский монастырь с Волхова и Никольский из Ладоги должны были выставить по одному конному человеку или уплатить по 12 рублей, Ивановский с Малышевой Горы – одного конного и двух пеших (или уплатить 24 рубля), Никольский Медведский – двух конных и двух пеших (что равнялось 36 рублям) [95].

Делагарди в Сольцах, Делавилль в Ладоге. Зима 1610-1611 годов

Осенью 1608 года при темных обстоятельствах в Новгороде был убит третий воевода окольничий Михаил Игнатьевич Татищев, обвиненный в намерении сдать город тушинцам. Его младший брат, Владимир, стоял во время убийства в Ладоге с ратными людьми. В эти недели в Выборге завершались переговоры С. В. Головина с представителями шведского короля о посылке немедленной военной помощи. Троюродный племянник царя Василия Шуйского юный боярин князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский получил неограниченные полномочия и согласился уступить шведскому королю крепость Корелу с уездом (рис. 20). В обмен на это на помощь осажденному Новгороду из Выборга двинулись войска во главе с двадцатисемилетним генерал-лейтенантом Яковом Делагарди, дальним родственником короля Карла IX Шведского. На встречу этим войскам в Ладогу был послан Иван Никитич Ржевский, будущий боярин Лжедмитрия II. Из конфискованного имущества М. И. Татищева ему «для встречи немецких людей» были посланы «кафтан холодной, камка адамашка черевчата, нашивка золотная, головки обнизаны жемчюжком мелким…, шапка с околом, полушарлат, петли низаны жемчюгом большим, по одной петли на порехе, по 30 жемчюгов в петле, цена 10 рублев»[96].

Объединенные войска Делагарди и Скопина-Шуйского сняли осаду с Новгорода, Москвы, Троице-Сергиева монастыря. Но после трагической смерти юного Скопина и разгрома огромной армии Дмитрия Шуйского под Клушиным летом 1610 года страна вплотную приблизилась к политической катастрофе.

В первые годы Смуты самые бурные политические события происходили в центральных уездах. Простой же новгородец, ладожанин или ореховец в 1609 или 1610 году не понимал, какой царь правильный, кого слушаться, чьи указы исполнять – то ли настоящий царь – Василий Шуйский, сидящий на Москве, то ли настоящий – Дмитрий Иванович (простой человек не знает, что он, «Тушинский царик», живет не в Москве, а в подмосковном Тушине), то ли истинный, законный царь – это избранный после Клушинского поражения Владислав Жигимонтович (рис. 21)– сын польского короля Сигизмунда Вазы, от имени которого в Новгород прибыл воевода И. М. Салтыков, а то еще и в Ивангороде (а потом, последовательно – в Гдове и Пскове) появился еще один царь Дмитрий Иванович (ему, «Псковскому вору», после гибели Прокопия Ляпунова, в 1611 г. присягнут остатки Первого ополчения). В таких обстоятельствах в обществе возникает ожидание мира, порядка, внятной политики хоть какого-то правительства. (рис. 22)

В начале августа 1610 г. к Ладоге подошли три роты французских наемников во главе с Пьером Делавиллем. Посмотрим, кто им противостоял. До нас дошла челобитная ладожских стрельцов, составлявших гарнизон крепости. Жалованья они не получали уже много месяцев, попросту умирая с голоду (Приложение 11). Тогдашнее новгородское правительство серьезных сил противопоставить Делавиллю не могло – посланное войско князя Ивана Афанасьевича Мещерского не только не смогла изгнать французов, но просто разбежалось.

15 августа, на праздник Успения Богородицы, Делавилль вошел в Ладогу почти без боя. Вместо петард для взрыва крепостных ворот он использовал снятые с ближайшей церкви колокола, начиненные порохом, и какую-то неизвестную нам военную хитрость.

Взяв город, он сразу же вступил в переговоры с Новгородом. Однако именно в эти недели туда пришла весть из Москвы о низложении царя Василия Шуйского и об избрании на престол польского принца Владислава.

Позднее считалось, что взятие Делавиллем Ладоги в августе 1611 г. противоречило Выборгскому договору 1609 г. Однако тогдашние московские власти считались в Швеции не правопреемниками царя Василия Шуйского, от имени которого договор был заключен, заключавшего договор, а польскими марионетками. Однако о взятии Ладоги Делваиллем помнили и в 1613 г. В то время Делавилль находился в переписке с Яковом Маржеретом, признанным врагом правительства Романовых. Его в то время считали агентом Сигизмунда III, ссылающимся с Петром Лавиллом, «которой преж того был в Московском государстве с Яковом с Пунтусовым и Ладогу за крестным целованьем взял»[97].

Новгородцы отказались от переговоров с Делавиллем и попытались изгнать его из Ладоги, однако он неоднократно отбивал атаки от крепости. Первая осада города, предпринятая осенью полуторатысячным войском во главе с кн. Иваном Афанасьевичем Мещерским успехов не принесла.

Семь месяцев стояния французов в Ладоге выглядят героически: тяготы русской зимы за 200 лет до Наполеона были ими успешно преодолены. Кто были эти люди, всего лишь поколением старше знаменитого Д’Артаньяна, оказавшиеся в заснеженной Ладоге? (рис. 23).

Во Франции только что окончились Религиозные войны. Установился мир и порядок при короле Генрихе IV – как и при его современнике Борисе Годунове в Московском государстве. Тут тоже большое число дворян оказалось лишенным привычных занятий. Впрочем, и после убийства Генриха IV, которое произошло тремя месяцами раньше, чем мушкетеры Делавилля захватили ладожскую крепость, во Франции вновь разразилась гражданская война. И уже в 1615 году из Московского государства, признавшего (за исключением Новгорода) Романовых в охваченную собственной Смутой Францию к юному, как и Михаил Романов, Людовику XIII, поехали послы. Кстати, в своих донесениях Посольскому приказу они описывали убийство Генриха IV в следующих фразах: «О том, как францужского Ендрикуса короля убили. Короля Ендрикуса францужского зарезал мужик, тому семой год. А зарезал да тем обычаем: ездил король на Пушечной двор в корете, а с ним сидел в корете думной человек дюк де Парнон. И встречю де королю в уском переулке излучился мужик с телегою с сеном, и королевской возок стал. А убойца, вскоча на колесо, да короля толкнул ножом, и пришло де в ребро, от тое де было раны быть живу мочно. А в те поры де был король кинулся к дюк де Парнону, и дюк де Парнон его не поберег, и убойца де и вдругорядь его толкнул. И тут де его в корете и не стало. А тот убойца не побежал тотчас, его поймали и пытали. И он де с пытки ни на кого не говорил.

А говорят про королевское убойство, что умыслил его убита дюк дю Парнон да королева, потому что король у дюк дю Парнона хотел отнята чин, чем он пожалован при прежнем короле, при третьем Ендрике. И для де того дюк дю Парнон, умысля, сказал королеве, что бутто король то сведал, что она с приданым своим с маршал Денкром ворует и хочет король маршал Денкра казнить, а ее хочет отослать в итальянскую землю.

И для де того королева с ним короля убить удумала. И того де убойца видали до королевские смерти за два месяца у дюк дю Парнона во дворе. А у пытки де были немногие королевины ж советники, а великих людей к тому сыску никово не звали. А маршал Денкра де ныне у королевы времянен добре, и бутто де с ним королева ворует и недавно родила» [98]

Вскоре после захвата Ладоги Делавиллем, осенью 1610 года под Ладогу был послан князь Григорий Константинович Волконский, ранее – последовательный сторонник царя Василия Шуйского (в 1606–1607 гг. – посол Шуйского в Речь Посполитую), но теперь представлявший московских бояр, правивших именем королевича Владислава. Осада им французов, засевших в городе, велась вяло. Обе стороны использовали «наряд» (артиллерию). Когда в октябре–ноябре этого же года все новгородцы целовали крест королевичу Владиславу, то энергичный Иван Михайлович Салтыков стал проводить политику выдавливания шведов с территории Новгородской земли.

11 января нового, 1611, года Салтыков лично возглавил войска, осаждавшие Ладогу – служилых людей-новгородцев во главе с князем Волконским, татар Исинея Мусаитова и казаков Тимофея Шарова. С собой Салтыков привел сильный отряд Солового Протасьева с детьми боярскими, пришедшими с ним в Новгород, в основном – бывшими сторонниками Тушинского лагеря из южных уездов, главным образом – из Астрахани. Ладога была окружена с двух сторон – князь Волконский пошел на север, занимать Никольский Медведский монастырь, а сам Салтыков занял Гостинопольский монастырь на юге. Обе эти укрепленных точки располагались примерно в 12 верстах от города. (рис. 24).

В ходе полугодовой осады Ладоги, за фуражом и провизией в окрестные деревни устремились и французы, и воины Салтыкова. И через год после событий крестьяне Михайловского погоста на Ладожском пороге были освобождены от уплаты недоимок, потому что «как немцы город Ладогу взяли, и как под Ладогою ратные всякие люди стояли, и как немцы шли к Новугороду, и тем крестьяном учинился убытков болши того, что на них довелось взяти на сто осьмой на десять год (т. е. 7118 – 1609/10 г.) денежных доходов»[99].

Можно назвать две яркие фигуры осады Ладожской крепости. Это новгородский дворянин Роман Иванович Неелов и казачий атаман Тимофей Васильевич Шаров. Сразу после прихода в Новгород Ивана Салтыкова поздней осенью 1610 года они разделили между собой дворцовую Михайловскую волость на Ладожском пороге. По грамоте «царя Владислава Жигимонтовича» было пожаловано «Роману Неелову да Тимофею Шарову волостка Михайловская з деревнями на Порошке и кабак со всеми угодьи, всего 400 чети»[100]. Источники сохранили важные обстоятельства службы этих людей.

Роман Неелов упомянут среди тех, кто в лагере Сигизмунда III под Смоленском в 1610 году получил земельные пожалования лично от короля. Пожалуй, Неелов был одним из немногим приспешников Сигизмунда, кто вступил во владение искомыми землями вскоре после прихода Салтыкова в Новгород[101]. Интересно, правда, что под Смоленском Роману Неелову были пожалованы несколько другие земли – рядок «Устье реки Сясь» (будущие Сясьские рядки, ныне – г. Сясьстрой)[102]. В 1610–1611 гг. Роман Неелов привел под Ладогу из Новгорода 40 стрельцов[103]. В отличие от своего совладельца и давнего знакомца, атамана Тимофея Шарова, Роман Неелов и после перехода Новгорода под власть шведов оставался в городе, хотя активного участия в политической жизни не принимал. Зимой 1612 года, направленный в Тихвин, он запретил в Тихвинской округе (в Нагорной половине Обонежской пятины) посылать в Ладогу корма на немецких людей[104]. Но уже в январе 1612 г. у него конфисковали поместье в Солецком погосте[105]. В конце года оно было разделено между переводчиком Гансом Бракилем («Анцей Брякилевым»)[106] и новгородским судьей Михаилом Аничковым[107]. В годы новгородско-шведского управления 1611–1617 гг. Неелов жил тихо, не привлекаясь к ответственным поручениям. Но после возвращения Новгородской земли под власть московских царей он снова среди уважаемых людей, так называемых «окладчиков» – наиболее авторитетных дворян, чье мнение о достоинстве всех остальных служилых людей спрашивалось при определении жалованья[108].

Тимофей Шаров – другая выдающаяся фигура эпохи Смутного времени. Имя этого казачьего атамана появляется в источниках еще в ходе событий 1606–1607 гг. под Волоком Ламским. 1 ноября 1606 г. ему было выдано 5 рублей из казны Иосифова Волоколамского монастыря, «от того, чтоб монастырских сел не жгли и людей не губили»[109]. В ноябре 1610 г. мы застаем Тимофея Шарова уже в Новгороде, получающим вино из государева винного погреба. Тогда же они с Романом Нееловым разделили дворцовую Порожскую волость[110]. В марте 1611 г. его станица (220 казаков и 2 есаула)[111] вместе с воеводой Леонтием Андреевичем Вельяминовым участвует в походе под Старую Руссу. В июне 1611 г., когда чашник В. И. Бутурлин вел под Новгородом переговоры с генералом Делагарди, Тимофей Шаров – их активный участник[112]. 11 июля 1611 г. ему было велено выдать полведра вина из государева погреба в Новгороде[113]. Это последнее упоминание о Шарове – в ходе «новгородского взятья», предпринятого Делагарди 16 июля 1611 г., Шаров с 40 казаками погиб. Согласно одному из Хронографов XVII века, в июне 1611 г. отряд Шарова из 500 казаков был единственным, кто оказал сопротивление шведским войскам[114]. «А июля в 16 день Тимофея Шарова немецкие люди убили»[115]. Но еще 15 апреля 1611 г. возглавивший новгородскую администрацию боярин князь И. Н. Большой Одоевский приказал отнять все земельные пожалования, произведенные при Салтыкове от имени королевича Владислава[116].

Зимой 1610/1611 г. под Ладогой решалась судьба Северо-Запада. Взять Ладогу в феврале удалось только путем чрезвычайного перенапряжения сил. Для борьбы со шведами были согнаны тысячи дворян и детей боярских, новокрещеных татар, казаков, крестьян-даточных людей. Как и осажденные, осаждающие Ладогу войска испытывали и серьезные невзгоды, и небольшие радости. В сочельник 1610 года из-под Ладоги в Новгород была послана память о даче новокрещеным татарам 7 ведер вина (от 84 до 116 литров водки) для празднования Рождества. Вспомним здесь, что татары – вчерашние мусульмане, ранее вина вовсе не употреблявшие.

Именно Ладога, а не Сольцы, где стоял Делагарди с основными войсками (близ совр. г. Кириши), явилась тем местом, где сломались попытки сторонников польско-литовской ориентации подчинить себе Новгород. Делагарди не оказывал ощутимой помощи Делавиллю, и последний возлагал ответственность за свои неудачи на него.

Так француз описывает свои злоключения:

«…Медленное развитие событий привело к тому, что Иван Михайлович Салтыков получил время послать в Москву за помощью, чтобы меня осадить. Собрав ещё три или четыре тысячи человек, послал на меня сначала князя Григория Константиновича с двумя тысячами человек, которые расположились в трёх лье от крепости. Не будучи уверенным, что они находятся там, я отправил моего брата, чтобы взять языка. Он, зная, что русским неизвестно число неприятелей, видя их лагерь в укромном месте, въехал в него.

Началась тревога, большая часть русских бежала. Но мой брат запутался во вражеском лагере, имея с собой шестьдесят всадников. Он хотел отступить, но на него напала вышедшая через задние ворота лагеря рота копейщиков, прежде чем мой брат построил отряд в порядок. Это было причиной того, что он был разбит и взят в плен, все его товарищи были убиты или пленены, ибо неприятелей было две тысячи человек.

После такой потери у меня осталось в крепости тридцать господ и тридцать слуг, большей частью без оружия.

Неприятели, зная о моём положении, стали осаждать меня с близкого расстояния. Но прежде привели моего брата и всех пленников на вид крепости, требуя от меня её сдачи в обмен на брата, а в противном случае угрожая умертвить его на моих глазах.

Я предложил им выкупить моего брата за деньги или обменять его на пленных. Об этом они не хотели и слышать. Узнав мой ответ, что честь моя велит мне охранять крепость, и что я решил не поддаваться на их угрозы, они сделали вид, что убивают моего брата, но вместо него убили двух пленных. Они полагали, что, увидев это, я посчитаю брата убитым и сдам крепость. Видя, что хитрость не удалась, Иван Салтыков идёт на приступ, расстреливает меня калёными ядрами, пытается зажечь крепость, но по милости Божьей огонь мы затушили. Но солдаты наши были этим так испуганы, что четверо из них спрыгнули со стен и перешли к неприятелю.

В этом бедственном положении, претерпев два или три приступа, без надежды на помощь, я сдал крепость Ивану Михайловичу, который согласился выпустить меня с оружием и обозом, с развёрнутым знаменем, при звуке труб и со всеми нашими богатствами. Согласно условиям капитуляции, мне отдали моего брата, всех пленных французов, бывших в его распоряжении, мне позволили уйти, куда я хочу. Дали мне в качестве проводника вплоть до шведской границы князя Ивана Мещерского, знатного придворного»[117].

Согласно русским источникам, 15 января 1611 года Жак Делавилль, младший брат Пьера Делавилля, предпринял вылазку из осажденной Ладоги в северном направлении. Надо думать, что Делавилль-младший дошел до самого Медведского монастыря. Его действия были направлены против засевших там дворян князя Волконского и казаков Минея Карамышева и Тимофея Шарова. Но осажденные потерпели неудачу. Их «побили наголову и топтали» (преследовали убегавших) целых 15 верст. Было пленено 64 участника вылазки. Самых важных пленных Волконский и Шаров отправили в Москву. Еще в 1631 г. новгородский новокрещеный татарин, Семен Афанасьев сын Опсеитов вспоминал о своих боевых заслугах. Он перечислил все свои службы в течение 30 лет: участие в боях под Калугой и Тулой, поход с кн. М.В.Скопиным-Шуйским к Москве, «и в проежжих станицах ездил, а под Ладогаю я, холоп твой, воевотку немецкова взял, и за тово воевотку Ладогу отдали немцы бес крови»[118]. Эта неудача, а также тяготы зимней войны побудили Пьера Делавилля сдать Ладогу Ивану Салтыкову.

Фигура Ивана Михайловича Салтыкова для истории Северо-Запада выглядит весьма зловеще. Он может быть назван наиболее последовательным проводником политики Сигизмунда III на Северо-Западе Московского государства. В 1610-1611 гг. в Новгороде в разное время появлялись самые одиозные представители тушинского и калужского двора – «дворецкий» князь С. Г. Звенигородский[119], «думные дьяки» Петр Третьяков и Денис Софонов[120], «стольник» князь Федор Тимофеевич Черный Оболенский. Дьяк Петр Третьяков женился в Новгороде и, кстати, участвовал в осаде Ладожской крепости в 1610/11 г. – вероятно, вел все походное делопроизводство[121].

Конец Салтыкова был трагическим – в феврале 1611 г. разъяренные новгородцы посадили его на кол (за годы Смуты это была уже вторая расправа над власть предержащими: в 1609 г. ими был растерзан Михаил Игнатьевич Татищев, любимец Бориса Годунова[122] и брат жены новгородского воеводы кн. Ивана Никитича Большого Одоевского[123]). Сразу после этого установились контакты нового новгородского правительства как с руководством Подмосковного ополчения, так, чуть позднее, и с генералом Делагарди. Тот, стоявший в Сольцах, к началу июня подошел к Хутынскому монастырю.

Несомненно преследуя свои личные цели, которые, в общем-то, не противоречили национальным устремлениям Шведской державы, Делагарди поступал вполне легитимно. Русский царь Василий Шуйский и его племянник князь Михаил Скопин-Шуйский пригласили его для оказания военной помощи, потом другие русские свергли Шуйского, заключили мир со злейшими врагами шведского короля и перестали платить деньги приглашенным войскам. Командир был просто обязан обеспечить содержание своим солдатам. С другой стороны, союзный договор в Выборге в 1609 г. Швеция заключила с правительством Шуйского, которое, кстати говоря, худо или бедно свои обязательства выполняло. Поэтому в 1610–1611 гг. Делагарди старался найти хоть кого-то на Северо-Западе, с кем можно было бы вести переговоры. Салтыков для этой роли не подходил, так как его, вполне справедливо, полагали проводником интересов Речи Посполитой – национального врага Швеции. Именно боярин кн. И. Н. Большой Одоевский и прибывший в Новгород от Подмосковного ополчения чашник В. И. Бутурлин казались Делагарди подходящими партнерами. Переговоры с ними были прерваны штурмом города 11 июля 1611 г. Через две недели новгородцы подписали со шведами договор, многие положения которого звучали на переговорах. Одним из условий договора была свобода прохода судов по Волхову «мимо города Ладоги, отнятого недавно с помощью огнестрельного снаряда у французского капитана Лавилы (Делавилля. – А. С.[124]. (рис. 25).

В июле 1611 года в Новгороде установилась твердая власть, основанная на основе компромисса между занявшими город шведскими войсками и той частью новгородского общества, которая воспринимала интервентов как неизбежное зло, но все же меньшее, нежели полное отсутствие управления и защиты при царе Василии и власть сторонников польского короля Сигизмунда во главе с Салтыковым.

Не стоит огульно обелять шведов. Конечно, облик наемника в начале XVII в. непригляден – пусть это будет швед, француз, поляк, немец или русский казак. Гораздо важнее, кто этими наемниками руководит, какие цели ставятся и насколько эти цели могут найти поддержку в обществе. С этой точки зрения упрекнуть Делагарди практически не в чем. Он не запятнал себя излишней жестокостью, столь присущей той эпохе, а напротив, был открыт к компромиссу, допуская русских к влиянию на административные дела, понимая, что не может без их помощи эффективно управлять территориями с православным населением.

Но созданное в Новгороде правительство не смогло стать ни общенациональным, ни региональным (не следует забывать, что в начале XVII в. идея единства страны под властью московских государей не пользовалась повсеместной и безоговорочной поддержкой). Инициативы Делагарди о «продавливании» кандидатуры шведского королевича на московский трон нашли больше поддержки в России, нежели в Швеции. А с весны 1613 года все новые и новые уезды стали признавать власть Михаила Федоровича Романова.

Не надо считать, что после захвата Новгорода шведами Ладога автоматически также перешла под контроль генерала Делагарди. Новгородские пригороды в течение всего Смутного времени вели себя достаточно независимо. Это вполне объяснимо: в условиях гражданской войны сложность сообщения между отдельными частями страны была чрезвычайной, и городские миры, состоявшие из посадского населения и гарнизона – дворян и стрельцов, иногда татар и казаков – принимали решение в зависимости от непосредственных угроз своему городу. К началу 1612 года под властью «Псковского вора» оставались Копорье и Ивангород, не признавал шведской власти Орешек. А что же происходило в то время в Ладоге?

После капитуляции Делавилля в начале февраля 1611 года Ладогу занял русский гарнизон во главе с воеводой Григорием Никитичем Муравьевым. Основная сила гарнизона – это две сотни стрельцов, служивших в городе еще в 1610 году. В начале лета 1611 г. Муравьев получил приказ из Новгорода выдать гарнизону хлеб из государевых житниц и сообщить им, что их могут сменить только после того, как новгородские правители заключат договор с Делагарди[125]. В те недели 1611 года, когда новгородцы, расправившись с Иваном Салтыковым, искали возможности для выхода из политического тупика, Муравьев занимается обустройством Ладожской крепости, как и все люди того времени проявляя жесткость, а иногда и жестокость к местному тяглому населению. Крестьяне вотчины Новгородского Духова монастыря в Михайловском погосте на Ладожском пороге и через несколько лет вспоминали, обращаясь к генералу Делагарди: «как ты, государь Яков Пунтосович, пришол на Волхов в Солцу, и в те поры Григорей Муравьев доправил на наших крестьянишках в Ладогу тритцать человек города делати» [126]. Примерно в то же время о деятельности Муравьева на ладожском воеводстве вспоминали и жители дворцового Иссадского рядка: «и тех нас, досталных людишок, которые остались от немец, лета имали в город Ладогу воевода Григорей Никитич Муравьев на городовые поделки, и города чистить, и навоз возити и ратным людем люцкой корм, и подводы на все стороны подо всякие под гонцы и под ратных людей»[127]. Эти краткие упоминания о событиях лета 1611 года под Ладогой показывают, что в это время существует уже два города – земляной и каменный, и принявший Ладогу под своё командование воевода Муравьев занимался их благоустройством.

Видимо, именно такое благоустройство мы фиксируем археологически. Известно, что в насыпи вала ладожского Земляного Городища, в щели пола одной из построек найден золотой дукат, отчеканенный в г. Гельдерн (Австрийские Нидерланды), датирующаяся 1603-1607 гг. Некоторые ученые предположили, что и сам деревоземляной город был сооружен в годы Смуты; однако существуют сведения о его сооружении еще при Борисе Годунове (Приложение 3).

По сообщению шведского историка XVII века Юхана Видекинда, из Ладоги и Нотебурга (Орешка) генералу Делагарди писали, что жители этих городов «готовы разделить стремление и судьбу новгородцев и москвичей и примкнуть к избранному князем шведскому принцу», но они отказались присягать новому кандидату на престол, пока его не поддержит вся страна, а не один только Новгород[128]. Осенью 1611 года Г. Н. Муравьев возглавил оборону Ладожской крепости, когда ее осадило совместное шведско-новгородское войско во главе с Клаусом Слангом (впоследствии – шведским комендантом Орешка/Нотебурга) (рис. 26) и новгородским дворянином Василием Федоровичем Клепиком-Бутурлиным (не путать с чашником В. И. Бутурлиным, который вел переговоры с Делагарди в июне 1611 г.). В. Ф. Клепик-Бутурлин, кстати еще в 1610-1611 г. служил головой в полку князя Волконского, осаждавшего Ладожскую крепость[129]. Немногие сохранившиеся источники показывают, что оборона Ладожской крепости осенью 1611 г. также была достаточно упорной, шведы подвезли «наряд» – артиллерийские батареи, размещенные первоначально на Вындине Острове, близ Гостинополья[130]. По сообщению того же Видекинда, увидев непосредственную угрозу городу, ладожане решили присоединится к новгородцам, но составлявшие гарнизон стрельцы заняли крепость («кремль» – как пишет Видекинд) и пытались удержать ее до тех пор, пока в Новгородскую землю не прибудет шведский принц. Однако шведы принудили их сдаться, после чего 50 стрельцов было поселено внутри крепости, «в избушках близ вала».[131]

Муравьевы – помещики первого поколения. Они были среди тех, кто был переведен Иваном III с Рязанщины в Новгородскую землю еще в конце XV века. Родовым гнездом Муравьевых на новом месте стало Полужье, в частности – село Теребени Сабельского погоста. Еще в 1815 г. новгородский губернатор Н. Н. Муравьев жил летом в Теребонях на отдыхе[132]. Имя Григория Никитича Муравьева встречается в источниках с конца XVI века. Он был среди тех дворян Водской пятины, кто после возвращения в 1590-х гг. западных областей Новгородской земли был послан туда на службу, как тогда гооврили, на «годованье». В 1595 г., накануне Тявзинского мира, Г. Н. Муравьев послан из Ивангорода в Нарву передать шведским уполномоченным о прибытии московских послов[133]. В 1605 году боярин и воевода М. Г. Салтыков проводил смотр дворян в Ивангороде. Муравьев служил в то время головой у ивангородских стрельцов и имел высший дворянский поместный оклад в 600 четвертей[134]. Накануне взятия Новгорода шведами, весной и летом 1611 г. Муравьев служит в Ладоге воеводой и обороняет город от шведов осенью. После занятия Ладоги К. Слангом и В. Ф. Клепиком-Бутурлиным Григорий Муравьев назначается воеводой Тесовского острожка[135]. Это было в практике правительства Делагарди–Одоевского – перевод воевод, воевавших на стороне политических противников, но целовавших крест королевичу Карлу Филиппу, на равноценные, но удаленные должности. Выполняющий обязанности воеводы в Тесове, Г. Н. Муравьев не участвует в подписании приговора об отправке посольства новгородцев к шведскому принцу[136]. Но на своем посту Григорий Муравьев предпринимает вполне решительные действия. После смещения с поста воеводы, в 1612–1617 гг., Григорий Никитич живет то в Новгороде, в своем дворе на Розваже улице, то в своем поместье неподалеку от Тесовского острожка. Новгородская администрация назначает его на разные ответственные военные и гражданские должности[137]. Когда в Новгороде в конце 1616 г. место убывшего на переговоры генерала Делагарди заняли Сванте Баннер и Ганс Бойе, судебные дела пришлось вершить людям, не знакомым с местным делопроизводством, Г. Н. Муравьев – среди авторитетных и знающих дворян, к которым назначенные в Новгород шведские военачальники «Свант Густавич Банер да Анц Мартинович Бой» обращаются за советом[138]. В последние месяцы шведской власти Г. Н. Муравьев был среди тех, кто смог внести 100 рублей залога за пленных жен-новгородок, чьи мужья «отъехали из города к Москве», оставив семьи под властью шведов[139]. После восстановления московской власти, в 1618 г. Г. Н. Муравьев был направлен в Ладогу в качестве охраны возвращавшегося в Швецию посольства Густава Стейнбека, а 30 апреля 1623 г. он был вновь назначен ладожским воеводой, сменив здесь первую после шведов администрацию В. Ф. Неплюева и В. И. Змеева[140]. Однако пробыл он на этом месте чуть меньше года, до 18 февраля 1625 г., когда по старости и по болезни ушел со службы[141].

Правительство Якова Делагарди и князя Ивана Большого Одоевского

Первое время после установления в Новгородской земле совместной администрации шведского генерала Делагарди и московского боярина князя Ивана Никитича Большого Одоевского в обществе царил оптимизм по поводу новой власти. После двух-трех лет разобщенности и смуты, неплатежей налогов и невозможности из города управлять обширной полумятежной территорией, в 1611–1612 годах порядок начал налаживаться. В первую очередь это происходило там, куда приходили шведские военные контингенты.

Что происходит в Ладоге после ее подчинения власти Новгородского правительства?

Архив города 1611–1617 гг. исчез (в отличие от архива Новгорода, Тесова, Копорья, Орешка, Гдова, других городов и острожков Новгородской земли).

В одной из коллекций Государственного архива Швеции (Baltiska Fogderäkenskaper – «Балтийские писцовые книги») присутствуют документы конца XVI – начала XVII века из новгородских пригородов – Яма, Копорья, Ивангорода, Орешка (Нотебурга), Ниена (Невского острожка) и даже Гдова. Последний, как известно, был возвращен Московскому государству в 1621 году. Ладогу же вернули через две недели после заключения Столбовского мира, в марте 1617 года. Нет никаких сомнений, что администрация Ладоги сохраняла важнейшие документы, как это происходило в других городах, находившихся в совместном управлении новгородских и шведских властей; однако архива Ладоги за 1611–1617 гг. не сохранилось. Он должен был бы также оказаться среди «Балтийских писцовых книг». Но материалов из Ладоги там нет, и мы можем предполагать, что архив города за Смутное время погиб при уходе шведов в 1617 г. [142]

Однако некоторые наблюдения все же можно сделать. В 1611–1612 гг. в Ладоге стабильно присутствует двое русских воевод – Иван Григорьевич Шея Секирин (вотчина его находилась в Федоровском Песоцком погосте, близ современной д. Кисельня) и Василий Федорович Клепик-Бутурлин, дважды участвовавший в осаде Ладоги в течение 1611 г. Как и в других районах, подвластных новгородскому правительству, важнейшей задачей русских воевод было не допустить открытого конфликта между шведским гарнизоном и местным населением. При этом количество дел, выпавших на долю местной русской администрации, было неимоверным. В ситуации гражданской войны существует постоянная необходимость снабжать войска и посольства продовольствием, и Ладога в 1612 году становится транзитным пунктом, через который крестьяне из Заонежья гнали своим ходом скот – коров и овец – в качестве поставки кормов шведским отрядам[143].

Новые власти на первых порах занимаются обустройством мирной, довоенной жизни. В первую очередь реконструируются доходные статьи. По инициативе шведской администрации в 1612 г. восстанавливается ладожский кабак. 3 апреля 1612 г. секретарь Монс Мортенсон Пальм («Монша Мартынович» русских источников) указал за счет государства соорудить три медные трубы, стоимостью в рубль, к винным котлам для Ладожского кабака[144]. В 1612 году возникает план воссоздания Ладожского яма, для чего из Новгорода присылается ямской устройщик Иван Курицын[145].

Самым известным командиром шведского гарнизона Ладоги, занимавшим этот пост в 1612–1613 гг. был полковник Ганс Рекинберг (Рекинбергер), ветеран походов Делагарди по Московскому государству, участник «Новгородского взятия» 16-17 июля 1611 г. Иван Шея Секирин и Василий Клепик-Бутурлин постоянно вступали с ними в конфликты.

В феврале 1612 года Яков Делагарди упрекнул своего «соправителя» кн. Ивана Одоевского в том, что русские воеводы Ладоги «водят за нос» полковника Рекинберга, который не знает, какая пятина Водская, а какая Обонежская, и толкают его на сбор кормов с тех территорий, откуда фураж и продовольствие должны поступать в полки, осаждающие Орешек. Воеводы Шея Секирин и Василий Бутурлин отвечали на эти обвинения Делагарди письмом: «И мы, Яков Гер Пунтосович, того ничево воеводе Анц Рекберю не говаривали и ево на то не учим, учен воевода Анц Рекбер преж нас, да и знает, а кормы имали с одной Обониской пятины, а с Воцкой пятины кормов не имывали, опрично Порогу Михайловского погоста дворцового села, как из Великого Новагорода грамота пришла. И ты, Яков Гер Пунтосович, вели наше воровство сыскати, а здеся воевода Анць Рекбер сказывал, что я к Якову Гер Пунтосовичю не писывал»[146] (надо думать, таким образом, что кто-то другой за Рекинберга донес в Новгород о конфликте с русскими властями).

От Рекинберга доставалось и церковнослужителям окрестных монастырей. Игумена Никольского Медведского монастыря Феодорита с монахами он посадил в тюрьму и подверг пыткам, а монастырские припасы полностью вывез в Ладогу[147].

Вообще, если посмотреть, какие мнения высказывались о Рекинберге на посту ладожского воеводы, то обратят на себя внимание постоянные жалобы – то он задержал соль на таможне, то не дал хлеб из ладожских житниц, то не отпустил из города хлебных сборщиков. Полковника прежде всего заботила проблема обеспечения его собственного отряда, а вопросы управления городом и территорией – лишь во вторую очередь. Позднее, в 1613 году, полковник Рекинберг был отозван в Швецию и вынужден был оправдываться перед королем в ведении хозяйственных дел в России. Только заступничество генерала Делагарди спасло его от наказания, тот аттестовал Рекинберга как честного и храброго человека, несмотря на то, что полковник не мог отчитаться в ладожском воеводстве[148].

Но проблемы у гражданской администрации возникали не только с «немцами»-шведами, но и с местным ладожским населением. В то же время, когда Секирин и Бутурлин конфликтовали с Рекинбергом, они писали в Новгород о злоупотреблениях ладожского земского дьячка – Федьки Никифорова, буквально разорившего окрестных крестьян требованием «посулов» – взяток[149]. (рис. 27).

Начиная с лета 1612 года о русских воеводах в Ладоге ничего не известно. Иван Шея Секирин в 1613 г. участвует в посольстве игумена новгородского Отенского монастыря Дионисия в Москву, из которого он не возвратился. В. Ф. Бутурлин к сентябрю 1613 г. был отозван в Новгород. Возможно, Ладога в августе 1612 г. лишается русской администрации. По сообщению взятых тихвинцами пленных немцев, к весне 1614 года в городе стоял только шведский гарнизон, а русских ратных людей здесь не было. Да и состояние шведского гарнизона было плачевным.

«А в Ладоге де немецких всяких людей с 300 человек, и то де все худые люди кнехты пешие, и запасов де никаких и конских кормов в Ладоге нет, потому де и оне из Ладоги вышед, стоят для кормов, а русских людей в Ладоге нет никого»[150]

Поворотным моментом в ходе Смуты на Северо-Западе являются события лета–осени 1613 г. под Тихвиным монастырем. В Романовской, а позднее – в большевистской историографии эти события, как правило, оценивались весьма односторонне: русский народ совершает героический и религиозный подвиг, отстаивая национальную святыню от иноземцев. Но именно под Тихвиным началось нравственное преломление тех новгородцев, которые ранее считали легитимной администрацию Делагарди–Одоевского. Первоначально же пришедшие под Тихвин казаки, против которых плечом к плечу воевали и шведы, и новгородские дворяне, и новокрещеные татары, жены которых в Новгороде получали из государевых житниц хлебное вспомоществование, воспринимались в Новгороде, Ладоге, Новгородской земле как наследники тушинцев и поляков (к примеру, участник событий под Тихвином Исаак Сунбулов), «воры казаки», ложным путем выбравшие на Москве нового «царика» (теперь это был Михаил Федорович Романов). Заметим, что и позиция новгородского митрополита Исидора (или то, как он ее был вынужден высказывать) была противна тем, кто «героически оборонял» Тихвин монастырь.

                                                                                                       Митрополит Исидор писал:

«…Идти им <ратным людям> на богоотступников на полских и на литовских и на русских воровских людей, на тех, которые полские и литовские и русские воровские люди в Обонежской пятине монастырь Пречистые Богородицы Тихвинские и иные монастыри выграбили, и у чюдотворного образа пречистые Богородицы и у иных у многих образов оклад обобрали, и монастыри разорили, и посад Тихвинской выжгли, и Тихвинского игумена Иосифа и старцов и слуг и иных многих людей неповинных с монастыри предали, а иных в полон поимали, и ныне воюют и разоряют многие места до основанья»[151].

Именно после военной неудачи под Тихвином начинается противостояние внутри Новгородско-Шведского политического альянса, сопряженное с высокими личными амбициями молодого короля Густава Адольфа. Тут же выявилась неспособность русских администраторов наладить правильное снабжение шведских войск. Голод в войсках привел к ожесточению шведов и русских кормовых сборщиков, а оно, в свою очередь – к массовым отъездам новгородских дворян в Тихвин, во Псков и к Москве, и, как следствие этого, уходу из под контроля администрации Новгорода новых и новых территорий. (рис. 28).

При этом до 1613/14 г. шведский режим как в Ладоге, так и во всей Новгородской земле может считаться мягким и конструктивным. Серьезные разрушения оккупационные войска производят тогда, когда им приходит время уходить. И разорение ладожских церквей, известное по описаниям 1617–1620-х гг., следует связывать с уходом шведов за реку Лаву в феврале–марте 1617 г.

В ноябре 1613 года Ладога была осаждена «двумя тысячами русских и татар, перерезавшими дороги к Новгороду». В это время из Новгорода в Ладогу был послан дворянин, не раз побывавший в плену у шведов, участник переговоров лета 1611 г. под Новгородом Гаврило Савинович Бекетов. По дороге его взяли в плен «тихвинские казаки»[152]. Осажденный в Ладоге полковник Линдвед Класон писал 4 ноября 1613 г. в Новгород к Якову Делагарди, сообщая, что в городе достаточно денег и съестных припасов, но есть необходимость в присылке дополнительных средств и продовольствия, а также потребности в подкреплении военной силой[153].

В 20-х числах ноября 1613 г. казаки сумели перехватить большое число писем, отправленных из Ладоги в Новгород, как служебных, так и частных. 4 ноября прапорщик Йорг Фалькенберг писал из Ладоги к Христиану фон Баху, находившемуся в Новгороде с просьбой узнать, какая часть жалования Фалькенберга начисляется деньгами, а какая часть – съестными приписами и указанием послать к Фалькенбергу его коня. Командир Фалькенберга Вильгельм Киннайрт (англичанин или ирландец), был вызван из Ладоги приказом генерала Делагарди. По дороге он попал в плен к казакам и прапорщик Фалькенберг принял командование ротой. Его солдаты были плохо обуты, несмотря на это в своем письме к Делагарди Фалькенберг изъявлял готовность совершить переход от Ладоги к Новгороду (в середине ноября!). В донесении полковника Класона сообщалось, что из отряда Киннайрта от русских ушел только один человек, а отдельные казачьи разеъезды появляются под Ладогой на расстоянии пушечного выстрела. В ноябре 1613 г. в Ладоге продолжал служить и полковник Рекинберг, видимо отстраненный от командования. Его жена Екатерина находилась в Новгороде. В своем письме она просила мужа быть осторожным, избегать ездить по опасным местам без провожатых и не повторить судьбу плененного капитана Киннайрта. Другая шведская женщина сама находилась в осажденной Ладоге. Екатерина Матсон, жена ладожского писаря, писала 14 ноября своему мужу, уехавшему в Новгород. Она печалилась, что долгое время не получает от него писем. Екатерина просила мужа как можно скорее возвращаться домой, хотя и сообщала, что путь весьма опасен и что отправившийся в Новгород капитан Киннайрт был взят в плен[154]. Еще один из осажденных, Генрих Беренс, беспокоила судьба имений Киннайрта. Видимо, тот был должником Беренса. В своем письме подполковнику Стебронну Беренс просил проследить, чтобы имущество пленного было продано за долги раньше, чем его любовница это имущество промотает. Пастор шведского гарнизона Ларс не смог получить письмо от полковника Торведсона из Новгорода. Его прочитали в Москве подьячие и переводчики Посольского приказа. Полковник сообщал пастору, что получил повеление отправиться из Новгорода в Стерьебю (т. е., вернуться в Швецию) и поручал ему позаботиться о платье, которое полковник оставил в Новгороде. Ганс Бойе, наместник соседнего с Ладогой Орешка (Нотебурга) 19 ноября 1613 г. писал к Линдведу Класону о том, что главные шведские войска в это время находятся в Старой Руссе, а под Псковом была заметна разведка польских войск[155].

Большой отряд верных Москве войск привел под Ладогу романовский татарин Барай-мурза Кучумов. Он писал домой, в Романов: «Яз ныне на царской службе под Ладогою, генваря по 9 день жив, до воли Божии, а впредь уповаю на Бога. Да как мы пошли с Романова на государеву службу, и вы ничем нам не помогали, и как к вам ся грамота придет, и вам бы прислати ко мне на царскую службу 20 ведер вина да 10 пуд меду»[156] (заметим, что опять об алкоголе пишет мусульманин).

В январе 1614 г. осаду с города снял полковник Йеспер Крус, специально пришедший из Швеции с личной хоругвью (ротой гвардейцев) короля Густава Адольфа[157].

Шведам удалось так долго продержаться в Новгороде, в Ладоге, в некоторых других новгородских пригородах только потому, что главная опора царя Михаила Федоровича – казаки также оказались крайне ненадежной силой. Несмотря на победу под Тихвиным, вообщем-то заранее не планировавшуюся московскими воеводами и случившуюся, вполне вероятно, благодаря распространенным среди казачества слухам о богатстве Тихвина монастыря, в 1614 г. все военные операции Москвы в Новгородской земле были неудачными. В марте 1614 г. неподалеку от Ладоги боярин кн. Д. Т. Трубецкой тщетно пытался привлечь денежными раздачами оголодавших за зиму казаков на службу[158]. 8 мая 1615 г. в поисках пропитания под Ладогу приходила станица атамана М. И. Баловнева, одного из самых известных казачьих лидеров и бунтовщиков того времени[159].

Столбовский мир

Уже в 1615 году шведы поняли, что надолго остаться на Северо-Западе Новгородской земли не удастся. Пришедшие к власти в Москве Романовы, почти не заметные в Смуту, начинали добиваться повсеместного успеха. Их признавали город за городом, уезд за уездом. Боярин Лыков разгромил казаков атамана Баловня, другой атаман – Иван Заруцкий – был взят в плен и казнен вместе с Мариной Мнишек и ее сыном, «Воренком». Однако силы москвичей также были истощены. На Северо-Западе обе враждующих стороны стремились к компромиссу. Речь шла о том, на каких условиях может быть заключен мир между Москвой и Стокгольмом. И Ладога, и Новгород, и другие города Северо-Запада были здесь основным предметом спора.

В 1615 году на территорию, контролировавшуюся Делагарди и его воинством, прибыл молодой король Густав Адольф. Первоначально он стремился овладеть всеми крепостями Северо-Запада, присоединив их к Шведской державе. Но, потерпев осенью 1615 года неудачу под Псковом, король совершил поездку по Новгородской земле и уже тогда принял для себя решение оставить москвичам те земли, которые совсем обезлюдели. Это были Новгород, Ладога, Порхов, Старая Русса с уездами.

На переговорах в Дедерине в 1615–1616 гг. было условлено, что в следующий раз представители Москвы и полномочные шведские послы должны встретиться не между Осташковом и Старой Руссой, а между Тихвиным монастырем и Ладогой. Боязнь провокаций во время посольств побуждала обе стороны концентрировать войска и укрепления в местах будущих переговоров.

Тихвинским воеводам В. Ф. Неплюеву и И. И. Баклановскому было поручено сообщать в Посольский приказ о строительстве укреплений шведами. В середине мая до Тихвина дошел слух о том, что Делагарди приказал совершить нападение на Тихвин до начала переговоров. Как подготовка к такому нападению расценивалось начало строительства шведами укреплений к востоку от р. Волхов – в устье реки Сясь и выше по Сяси, в районе деревни Бардовщины. Таким образом, перерезалась дорога от Тихвина к Заонежью[160]. После того, как об этом стало известно в Москве, Неплюев и Баклановский получили указание опередить шведов и выставить острожки между Тихвином и Ладогой раньше них, проведя перед этим разведку и ни в коем случае не давая шведам перерезать дорогу из Тихвина в Заонежские погосты: «и укрепити велели гораздо, чтоб нашим людем сидети было безстрашно и запасы к вам из Заонежских погостов провести было мочно, а немецким людем из Заонежских погостов запасов имать и в их острожек провозить не дать». Равным образом и подготовка к посольскому съезду требовала создания временных укреплений в районе переговоров[161].

Большой удачей тихвинских воевод был контакт с казачьим атаманом Чегодаем (Чаадаем) Спешневым, пришедшим к устью реки Сясь и подчинившимся московской администрации. 16 июня 1616 г. Спешнев писал в Тихвин, что он пришел в Сясьское устье 15 июня, «и острог поставил, а пищалей де государь, затинных и пороху и свинцу у него в остроге нет, а казаков де, государь, у него на Сяском устье полтретьяста человек, а немецкие люди многие ходят из Ладоги в Корелу и ис Корелы в Ладогу с товары, и они им ничем задору не чинят». Тихвинские воеводы послали служилых людей осмотреть острог Спешнева, и те сказали, что «Чегодай пришед на Сяское устье поставил острожек невелик, вдоль сажен з десять, а вперед де, государь, тут острожку никоими обычаи стоить не мочно, что блиско Ладоги, всего в пятнатцати верстах». Усомнившись в необходимости Сясьского острога, Неплюев и Баклановский попытались провести розыск в Тихвине, насколько он обеспечивает безопасность монастыря и дороги из Заонежских погостов. Общее мнение допрошенных дворян и посадских людей было резко против Сясьского острожка: он располагался в 70 верстах от Тихвина и в 15 верстах от Ладоги и не прикрывал дорог, «а толко тут острожку стоять, и с неметцкими людми задратца, и на съезд для мирного постановенья свейские послы не поедут, потому что тот острожек стоит на ладожской земле». После этого тихвинские воеводы приказали Спешневу острожек «раскидать» и перейти вместе с казаками ближе к Тихвину, поставив новый острог в 30 верстах от Тихвина, также на Сяси[162]. Однако Спешнев этого приказания воевод не исполнил, вероятно, лучше владея обстановкой и представляя свои возможности по обороне сооруженных им скромных укреплений. Несмотря на многочисленные предостережения Неплюева и Баклановского, он простоял в устье Сяси до Столбовского мира, контролируя сообщение между Ладогой и Тихвиным; задуманный Делагарди рейд на Тихвин (о котором есть сведения и у шведских историков[163]) летом–осенью 1616 г. не состоялся, потом же начались переговоры в Столбове. (рис. 29).

Весной 1616 г., за несколько недель до них, в Посольском приказе интересовались состоянием укреплений в зоне будущих переговоров. Прибывший из Тихвина стрелецкий сотник Петр Уваров сообщал, что в районе Рождественского погоста на Паше острожек не готов, хотя туда и пришли «плавные казаки ореховские и ладожские, человек с полтораста, и стоят тут, а острог ищо не ставлен»[164]. (рис. 30).

Шведы вели переговоры с Москвой через посредников. Вначале это были голландцы, а позднее – англичане, во главе с «Иваном Ульяновым» – Джоном Мериком. Одновременно с дипломатическими контактами обе стороны наращивают военное присутствие. Шведы усиливают ладожский гарнизон флотилией адмирала Йорана Брюнно, вошедшей в Ладожское озеро. Делагарди даже предлагает королю совершить диверсию в сторону Тихвина. Но основные силы шведов были отвлечены под Псковом. В это же время и москвичи совершают набеги – отряд казаков в 1616 году прошел рейдом из Тихвина до Орешка/Нотебурга и назад, оба раза разорив окрестности Ладоги.

После появления послов в Тихвине и их первых непосредственных контактов со шведами у москвичей объявилось множество сторонников-ладожан, стремившихся заслужить себе прощения и «явно» показать свою верность царю Михаилу Федоровичу. Одним из информаторов стоявших в Тихвине монастыре кн. Д.И.Мезецкого с товарищами был строитель ладожского Ивановского монастыря с Малышевой горы Варсонофий. Летом 1616 г. он регулярно на свой страх и риск отправлял в Тихвин свежую информацию. Первый контакт с москвичами Варсонофий начала в начале июля, сообщив в Тихвин, что у него имеются вести, предназначенные для московских послов. Варсонофий сообщил лазутчику Ларке Федотьеву о приходе в Ладогу крупного военного контингента из северных областей Финляндии во главе с Гансом Мунком[165]. Ранее же в Ладогу, по словам Варсонофия пришел выборгский наместник Арвид Теннисон с сотней человек. «А острошку у Арвея нет, стоит в шатрах без острошку, а в полку де у Арвея три пушки, уставлены на три стороны, по Тихвинской да по Орешковской дороге, а запасу всякого в Ладогу хлеба и коров и боранов и коз и питья всякого привозили из Немецкие земли добре много, а ссыпаны де всякие хлебные запасы в Ладоге в житницы, а питья ставили по погребом, а животны ныне не бьют, пасут на поле, а сена де на зиму припасают немецкие люди добре много, а говорят де немецкие люди, что в Ладогу немецкие прибылные люди из Лопи ещо будут, а вскоре ль будут и сколко человек, того не ведает»[166].Кроме того, по словам Варсонофия, на Невском устье стоит большой военный корабль, «с нарядом с болшим, а на нем вогненного наряду четырнатцат пушек да иные болшие пушки есть, и сколь велики и в которой город тот наряд проводить, того сказал не ведает»[167]. 18 августа того же года сам строитель Варсонофий отправляет в Тихвин «вестовую память» (Приложение 17)[168]. (рис. 31).

Накануне переговоров, летом 1616 г., в Ладогу действительно стягивались шведские войска. Московские послы из Тихвина следили за всеми передвижениями, пользуясь информаторами, жившими на занятой шведами территории, а также специально заслаемыми. 15 июня 1616 г. вышедший к Сясьскому устью крестьянин сообщал о приходе к Медведскому монастырю трех кораблей с солдатами из Корелы, а также более десятка транспортных кораблей из Нотебурга. Около 500 шведских кавалеристов шли в те дни к Ладоге из Ивангорода[169].

Гораздо более подробно докладывал посольству кн. Д.И.Мезецкого проживший все годы Смуты в Ладоге сын боярский Матвей Темирев сын Печенегов. Он сообщил о приходе в Ладогу двух кораблей с личными вещами М.М.Пальма из Новгорода. Об отряде высадившемся в устье Волхова Печенегов сообщал, что им командует адмирал Йоран Брюнно («Юрьи Брюкилев»). Численность этого отряда он оценивал в полторы тысячи человек. 13 июня, по сообщению Печенегова, в Ладогу пришло три судна с питьем и хлебом для солдат, а в западные районы Новгородчины были посланы фуражиры для закупки хлеба. Однако о каком либо насилии в адрес русских жителей Ладоги Матвей Печенегов не сообщал; напротив, по его словам, ни артиллерию, ни колокола из Ладоги шведы не вывозили, равно как никого насильно в Швецию не угоняли. Более того, шведы приказали служившим у них русским ехать в Швецию; когда те отказались, шведы не стали настаивать. О материальных потерях в Ладоге Печенегов сказал следующее: «А взяли де толко в Ладоге с посаду от Климента Святого каптин 3 колокола, а сказал, что де ему те колокола даны в жалованье, а колокола де невелики. И посадцкие люди те колокола хотели у него выкупить. А правежей де и насилства по ся места руским людем в Ладоге от немец никакова не бывало».[170] Об этом же рассказывали кн. Д. И. Мезецкому и тихвинские стрельцы, посланные в разведку. По их словам, 14 июня, в пятницу шведский ротмистр приехал в Ладогу и «взял де у мученика Христова Климента два колокола да з города пищаль и поклал в судно, а хочет де отпустить в свою землю, а велел де ему те колокола и пушку взять Яков Пунтусов за заслуженные гроши, а сколь велика пушка, тово сказал не ведает»[171]. (рис. 32).

Делагарди очень ждали в Ладоге, однако тот весной 1616 г. серьезно аболел и долго не мог выехать из Новгорода. Наконец, около 20 июня в Ладогу из Новгорода приехал шведский гонец, чообщивший, что за день до того генерал Делагарди вышел из Новгорода в среду, 19 июня. Корабли посольства шли вниз по Волхову, на пути их находились Гостинопольские пороги. «И для де ево приходу велено из Ладоги выслать на Гостино поля на Волховской порог для судового спуску подымных людей, а тот деи порог от Ладоги в 15-ти верстах»[172]. В состав свиты Делагарди входило до 1000 человек (это было больше, чем генерал оставлял в Новгороде гарнизоном). В Ладогу продолжали спешно свозить хлебные припасы. Одним из поставщиков хлеба был известный делец тех лет, корелянин по происхождению, Тимофей Хахин, после Столбовского мира поселившийся в Кореле (Кексгольме). Бежавший из Новгорода в Тихвин дьячек Никольского Островского монастыря вынужден был в поисках хлеба прийти в наводненную войсками Ладогу. Ночь он переночевал у судовой пристани под Ладогой, куда около 21 июня пришли суда Хахина с хлебом[173]. О Хахине рассказывал и сопровождавший одного из членов английской дипломатической миссии тихвинский стрелец Андрей Васильев. Он был давним знакомым Хахина и смог расспросить его о новостях. Тот коротко сообил Васильеву о выходе Делагарди из Новгорода, а также о слухах, ходивших в Новгороде о якобы имевшей место осаде Москвы королем Сигизмундом III[174]. Эти слухи всерьез обсуждались шведскими властями

Лазутчик Андрюшка Федоров, посланный из Сясьского острожка к Ладоге так сообщал о новостях середины августа 1616 г. Он переехал Волхов в 7 верстах от Ладоги, в д. Морозовке, где остановился у знакомых. Одного из них он послал в Ладогу «проведывать вести». Лазутчик выяснил, что 7 августа в Ладогу прибыли Яков Делагарди и М.М.Пальм, причем первый из них был все еще серьезно болен. Несмотря на это он планировал атаковать острожек Чегодая Спешнева[175]. (рис. 33)

После прибытия в июне 1616 г. в Тихвин московских послов кн. Д. И. Мезецкого с товарищами контакты между сторонами стали регулярными. Довольно хорошо известно, как парламентеры из Тихвина прибывали в Ладогу. Посланцы приезжали на правый берег Волхова, останавливались напротив каменного города. Затем они давали знать о себе, и с противоположного берега высылался перевозчик. Он перевозил парламентера к крепости.

Так рассказывал о своем приезде в Ладогу посланный из Тихвина сын боярский Воин Качалов. Шведский офицер с переводчиком встретил его на ладожском посаде и попросил предъявить грамоты к коменданту крепости Риккерту Розенкранцу. Качалов отказался дать грамоты офицеру, настаивая на передаче их лично Розенкранцу. В ответ на это из крепости вышел секретарь («немецкий дьяк»), сказавший, что комендант не может принять Качалова за недостатком времени. После вручения грамот секретарю, Качалова поселили на посадском дворе. Назавтра ему дали ответ и отпустили назад в Тихвин. В Ладоге Качалов заметил шатры шведских солдат, которые те ставили вдоль берега Ладожки. По словам ладожан, солдат было около пятисот человек. Это были упомянутые выше солдаты Арвида Теннисона. В Ладоге Качалов встречался с другим сыном боярским, Агишем Уваровым. Тот не просто служил при шведах, но, по собственным его словам, «у немец де он живет блиско гораздо и по-немецки говорить умеет». Тот просил передать московским послам, чтобы они опасались шведских войск, собранных в Ладоге. Уваров, «сказав де ему ту речь ранее от него и пошел, а сказал де ему: болши того мне с тобою тепере говорить нелзя, боюся де руских же людей, любо скажут немцам»[176].

Иначе встречали посланного к шведам члена английской дипломатической миссии. Его после переезда через Волхов у крепости встречал сам комендант Риккерт Розенкранц вместе со своим секретарем «Пентеем». Разговор с ним велся «по-немецки» (по-шведски? по-английски?), но сопровождавшие англичанина Тихон Мартьянов и стрелец Андрей Васильев догадывались, что шведов интересует, остаются ли в Тихвинском монастыре московский посол кн. Д. И. Мезецкий и ангийский посол Джон Мерик. Ангичанин поклялся («по-неметцки божился»), что все дипломаты остаются в Тихвине. После этого его проводили в крепость, а Мартьянова и Васильева определили на постой на ладожском посаде. Розенкранц «тот же час выслал к ним за ворота с питьем с вином и с пивом потчевать»[177].

Тихвинского стрельца Томила Лаврентьева, присланного в Ладогу с грамотой от кн. Д. И. Мезецкого около крепости встретили два шведских дворянина, Исаак и Каспер, и два солдата. Лаврентьева поместили ночевать в доме у ладожского посадского человека Никифора Мазанина. Вечером к Мазанину пришел священник Успенского Ладожского монастыря Иван, просивший передать московским послам, что в Ладоге уже стоит около 300 выборгских солдат и вскоре ожидается еще 400 человек. Наутро стрельцу вручили ответный лист от коменданта Розенкранца и отпустили в Тихвин.[178]

Сын боярский Девятый Саблин, вернувшись в Тихвин, также был допрошен о своем пребывании в Ладоге. Он со своим спутником, английским гонцом, подъехали к правому берегу Волхова. Их перевезли на левый берег в судне, а свои лошадей Саблин и англичанин оставили у русских мужиков. Англичанина тут же отвели в крепость, а Саблина посели на посаде в доме уже известного нам Никифора Мазанцова. В качестве охраны к Саблину приставили переводчика Каспера и русского сына боярского Прокофия. Комендант Розенкранц затребовал у Саблина грамоту от послов. Каспер после передачи документов потчевал «ествою и питьем, и с ними де он напился пьян, а на ночь пошел начевать в город», т.е. в крепость. Охранять Саблина остались только Прокофий и три шведских солдата. Саблин специально напоил солдат, который остались спать за дверью, «а с ним де начевал в ызбе тот сын боярской Прокофей да подворник Мишка Мазаник да посацкой староста Ивашко Григорьев да ладожской климовской поп Иван». Собравшиеся ладожане сообщили Саблину о числе войск, собравшихся в Ладоге, значительно меньшем (всего до 300 человек), чем считалось. Однако за пять дней до приезда Саблина в Ладогу пришел полковник Ганс Мунк с 250 кавалеристами. «И стал де с тими немцы в Горицком монастыри под городом блиско». В городе собирались и съестные припасы: из Корелы в Ладогу пришло 8 «полубусьев» с рожью и с ячменем, а из Выборга в Ладогу пригнали 200 коров. Ночью же в избу Мазанцова пришел сын боярский Матвей Печенегов и сообщил свои новости. Шведы посылали его в Нарву и Ивангород с грамотой к находившемуся там Генриху Горну, поэтому тот смог сообщить Саблину о численности и передвижениях войск в Нарве, Ивангороде и Копорье. Прощаясь с Саблиным, Прокофий и священник Иван предупреждали послов о возможном нападении шведов[179].

Но эти сведения собирались властями. Интересно, что и сами жители Ладоги и окрестных сел, живя в сложных политических обстоятельствах Смутного времени, пытались узнать новости, происходящие в мире. Посадские люди Ладоги втайне от шведских властей посылали в округу Корелы двух своих выбранных – Филатка Жеребцова и Ивашка. Они отсутствовали неделю, а вернувшись, сообщили своим товарищам, что в Карелии собирается ополчение для посылки в Ладогу вместе с адмиралом Брюнно. Крестьяне Спасской волости, располагавшейся неподалеку от города, выполнявшие какие-то ремонтные работы в Ладоге для шведского гарнизона также сообщали о приходе кораблей с солдатами в Волховское устье. Но в целом общее отношение к шведам было нейтральным: «А из Ладоги де неметцкие люди руских людей в полон силно не выводят и наряду и колоколов не вывозят, а правежу де большого и налогу руским людем от неметцких людей нет»[180]. Священник Спасской волости Еремей (из рода Хамантовых, о котором писалось выше), ездивший в Ладогу в начале июня 1616 г. беседовал там с посадским человеком Степаном Боровским. Тот поведал попу Еремею, что слышал от «немецкого попа и не одинова, что де Яков Пунтусов и все неметцкие люди к миру добре хотны»[181].

Этот же поп Еремей в июле 1616 г. рассказал присланному из Тихвина стрельцу Лариону Володимерову, как один из волостных крестьян ходил в Ладогу и остановился у сына боярского Агиша Уварова. В момент прихода крестьянина, у Агиша дома пил вино шведский адмирал Йоран Брюнно, незадолго до этого приехавший из Новгорода от Делагарди. Брюнно свободно рассказывал Уварову, что Делагарди думает о заключении мира: шведский полководец был недоволен посреднической деятельностью Джона Мерика, который, по мнению Делагарди, вел переговоры в интересах Москвы, а не Швеции[182].

Желание ладожан, летом 1616 г. уверенных в скором заключении мира, дать знать московским послам о своей верности цар Михаилу Федоровичу подтверждается седующим фактом. Перебежавший в Тихвин в июле 1616 г. сын боярский Михаил Рындин не только дал показания о новстях, но и специально подчеркнул, что «служат государю и прямят в Ладоге Иванна Предтечи строитель Варсунофей да посадцкой Клементьевской поп Иван да староста Ивашко Григорьев да посадцкой человек Михалко Казанцов»[183]. Агиш Уваров, в чьи служебные обязанности входило вместе с шведскими офицерами встречать мосовских гонцов, в августе 1616 г. счел необходимым подать челобитную о своей верной службе царю Михаилу Федоровичу с приложением новостей и Ладоги (Приложение 18)[184].

Мира ждали все, и горожане, и крестьяне, и политики. Наконец, осенью 1616 года в Ладогу прибыл английский посол Джон Мерик, который первым направляется в выбранную для переговоров деревню Столбово на реке Сясь. Из Москвы в Тихвин летом 1616 г. прибывают переговорщики во главе с кн. Д. И. Мезецким, в их числе – Соловой Протасьев, участник осады Ладоги в 1610–1611 гг.. Наконец, 27 февраля 1617 года был подписан долгожданный мир. Ладога возвращается под власть московской администрации, чтобы на несколько десятилетий служить единственной крепостью, защищавшей с севера Новгород от Шведского королевства.

Первые годы мира. Ладога под управлением воевод Неплюева и Змеева

После подписания мира со Швецией Смута на Северо-Западе закончилась. В марте 1617 г. из Ладоги ушли шведы. Согласно предварительному соглашению шведы обязались не вывозить в переделы королевства из Новгорода и новгородских пригородов артиллерию, колокола и денежные чеканы[185], а Новгород, Ладогу, Порхов и Старую Руссу должны были вернуть вместе со всей имеющейся крепостной артиллерией. Уже летом 1617 г. возникли первые взаимные претензии сторон, касающиеся последствий вывода войск. Бывший шведский комендант Розенкранц был обвинен в том, что вывез из Ладоги три пушки. На упреки Розенкранц отвечал, что эти пушки были установлены на его кораблях, а не сняты с крепостных стен. Однако московская сторона не сняла своих претензий, так как в тексте договора не было указано, какие пушки шведские, какие – русские, какие – на кораблях, а какие нет.[186] Во главе города на несколько лет были поставлены воеводы Василий Неплюев и Василий Змеев, которые ранее служили в Тихвине и руководили московскими войсками, воевавшими против шведов и остававшихся верными шведам новгородцев. Именно из Тихвина и прибыли они в Ладогу, взяв разоренный город в свои руки. С Неплюевым и Змеевым в городе летом 1617 г. находились 6 дворян Обонежской пятины, 157 беспоместных дворян и детей боярских, сто стрельцов из Ладоги и Орешка, 65 казаков и 37 пушкарей, приведенных из Тихвина[187].

Надо сказать, что хотя в грамотах, адресованных в Новгород, правительство Михаила Романовых утверждало, что не будет преследовать новгородцев за их сотрудничество со шведами, а напротив, зачтет им все заслуги, полученные в годы администрации Делагарди и Одоевского, на практике исполнителями московской власти на местах стали те новгородцы, которые еще в 1613 году оказались на стороне Москвы – те же ладожские воеводы В. Ф. Неплюев, В. И. Змеев, Филипп Арцыбашев (личный враг шведского фельдмаршала Э. Горна) и другие. (рис. 34).

Позволим себе небольшое отступление. В феврале 1913 г. в Российской империи пышно прошло празднование 300-летия Дома Романовых. В 1913 г. в г. Юрьеве (так тогда назывался переименованный Александром III Романовым университетский город Дерпт) русский ученый Г. А. Замятин публикует диссертацию «К вопросу об избрании Карла Филиппа на русский престол»[188], где показывает, что мнение о всенародном, соборном избрании в 1613 г. новой династии по меньшей мере несколько преувеличенно.

Утверждение власти правительства Романовых на всей территории уставшей от гражданской войны страны было возможно только путем социального мира и широких компромиссов. Первым, единственно возможным политическим актом московской администрации в Новгороде после Столбовского мира был зачет всех служб 1611–1617 гг. и отказ от преследований[189].

Однако после восшествия Романовых на престол перед страной остро стояла проблема выбора пути развития. Если в конце XV – первой половине XVI столетий страна была отрыта для внешний влияний, а при Грозном и, отчасти, при первых его преемниках, сказывалась обратная тенденция, то для Романовых было важно определиться, каким путем стране предстояло развиваться. И здесь наблюдаются два направления.

Первое – «охранительное». Его воплощением стали бывшие тушинцы и Филарет Романов. Именно тушинский «патриарх» Филарет, вернувшийся в страну из польского плена летом 1619 г., был первопричиной нарастания в Московском обществе обскурантизма и ксенофобии. В XVII в. политика неприятия иностранного и закрытости границ сильнее всего отстаивалась некоторыми высшими церковными иерархами (патриархами Филаретом и Никоном), влияние которых на власть было чрезвычайным, в особенности – отцовское влияние на царя Михаила Федоровича[190]. (рис. 35).

Надо заметить, что для XVII в. принцип «одно государство – одна религия» характерен не только для Московской Руси. Соседняя Швеция при Густаве Адольфе и при королеве Христине следует тем же политическим принципам, что приводит к ущемлению прав православных на территории Ингерманландии, которая все же весь XVII век остается местом религиозного диссидентства для подданных Московских государей.

Люди, пришедшие к власти по воцарении Романовых – это те, кто, как и патриарх Филарет, начал свою карьеру в Тушине. Первое московское посольство в Швецию возглавлялось князем Федором Борятинским – тем, кто в 1608 г. привел Ярославль к присяге Лжедмитрию II. Он был сыном князя Петра Борятинского – опричника, громившего Ладогу в 1570 году. Тушинцем, а позднее – сторонником Сигизмунда Вазы, был и Андрей Федорович Палицын – «русский интеллигент XVII века», как его именовали позднейшие историки[191]. Как ни странно, именно тушинцы остаются при Филарете наиболее последовательными проводниками охранительной тенденции.

Была и вторая тенденция – «новаторская», западническая. Но она возобладает только при Алексее Михайловиче, когда среди политической элиты появятся Ф. М. Ртищев, А. Л. Ордин-Нащокин, А. С. Матвеев. Тогда при царском дворе возникает театр, печатаются первые русские газеты, в годы войн 1650–60-х гг. проходит военная реформа.

По переписи 1617 года в городе было две каменных церкви (Успенская и Георгиевская) и 6 пустых монастырей, все «разорены от немецких людей, и образов и церковного строения нет». Единственной церковью с иконостасом была деревянная церковь Климента, которую привезли из разоренного войной соседнего Ильинского погоста и поставили на месте разрушенной каменной Климентовской церкви 1153 г. Про церковь и образа в ней было сказано, что все они – «поставленье мирское». Это означает, что в последние годы, а может быть месяцы или недели шведской власти ладожский посад нашел в себе силы перевезти на Земляной город церковь и обустроить ее.

Восстановление города начинается именно с церквей и монастырей. В 1617 году старица Акилина восстанавливает девичий Успенский монастырь, присоединив к нему территорию уничтоженного в Смуту мужского Симеоновского монастыря[192] (рис. 36), а к 1622 году на южной окраине Ладоги строитель Феодосий восстановил мужской Никольский монастырь[193]. (рис. 37) Пустой Васильевский монастырь на правом берегу Волхова в 1618 г. был передан братии Валаамского монастыря, уже несколько лет скитавшейся по Новгородской земле в поисках пристанища[194]. Жизнь в Ивановском монастыре на Малышевой горе вообще не останавливалась.

Возобновляли город те, кто еще недавно его разрушал: некоторое время единственным населением Ладоги являются казаки, возможно именно те самые, кто за несколько месяцев до Столбовского мира грабил окрестности, приходя «изгоном» из-под Тихвина. Их происхождение и время оседания в Ладоге описано в челобитной ладожских казаков царю Алексею Михайловичу, 1670 года: «После неметцкого разоренья присланы с Тихвины деды и отцы их в великий Новгород на вечное житье пятьсот человек, и с того числа взято в Ладогу сто человек, а девяносто человек поверстаны в дворянский список»[195]. Казаки жили в южной части Ладоги, между городом и Никольским монастырем, в Казачей слободе[196].

Как и остальные мероприятия Московского правительства, приход новой администрации в город – в нашем случае в Ладогу – начинался с переписи. Первыми переписывались церкви и монастыри, затем казна, «рухлядь» – казенное имущество, вооружение. Для правильного управления нужна была и перепись населения.

В каменной крепости в 1617 г. сохранялся воеводский двор, в 15 дворах жило 35 посадских людей. Отдельно, в 8 дворах, жили дворяне и дети боярские. Кроме того, в городе и на посаде было «пустых посадцких и немецкого поставления всяких хором, светлиц и изб и клетей и житниц 15 хоромин»[197]. Через десять лет, в 1628/29 году в городе было уже 49 тяглых дворов, но через три года, накануне тяжелой войны с Речью Посполитой, страшный пожар уничтожил Ладогу, оставив на посаде всего 19 дворов. За последующие четырнадцать лет, к 1646 году, город отстроил только 12 новых дворов[198]. (вспомним, что в XVI веке дворов в Ладоге было около 200).

В 1621 году новгородский воевода князь Д. И. Мезецкий приказал провести спешные ремонтные работы в Ладожской крепости: велел «по немецким вестем» в каменном городе «тайник чистити, …а в земляном… городе по земляному валу, поставить город, а рубить в захаб в две стены, а меж стены вперед насыпати землею». Кроме того, «в земляном же, государь, городе тайник старой при немецких людех зарушен». Этот тайник (потайной колодец) к 1622 г. ладожские воеводы В. Неплюев и В. Змеев смогли исправить. В Ладогу регулярно, каждый год подвозились новые запасы пороха[199]. Однако к 1630 году число служилых людей в Ладоге уменьшилось (по сравнению с первыми неспокойными годами после ухода шведов. Здесь уже находилось всего сотня стрельцов и 6 пушкарей (впрочем, число казаков и дворян неизвестно)[200]. В 1651 г. в городе служила сотня стрельцов, 104 казака, шестеро пушкарей и двое воротников[201]. (рис. 38)

К первой половине XVII в. относится первое известное нам изображение Ладоги. Его оставил голштинский путешественник и дипломат Адам Олеарий, в 1634 г. посланный сквозь неведомую Московию налаживать торговые контакты с Персией. (рис. 39)

«После обеда мы отправились по реке, которая привела нас в Ладогу, городок, расположенный в 17 милях от Лавы. Сюда мы прибыли в тот же вечер… На всем нашем пути мы нигде не видели большей толпы детей лет от 4-х до 7-ми, как здесь в Ладоге. Когда некоторые из нас ходили гулять, эти дети толпами шли позади и кричали, не желаем ли мы купить красной ягоды, которую они называли «малина», и которая в большом количестве растет во всей России. Они давали за копейку полную шляпу, и когда мы расположились для еды на зеленом холме, человек с пятьдесят стали кругом нас. Все, и девочки, и мальчики, были со стрижеными волосами, с локонами, свешивавшимися с обеих сторон, и в длинных рубахах, так что нельзя было отличить мальчиков от девочек.

Здесь мы услышали первую русскую музыку, а именно: в полдень 23-го с. м., когда мы сидели за столом, явились двое русских с лютнею и скрипкою, чтобы позабавить господ [послов]. Они пели и играли про великого государя и царя Михаила Федоровича; заметив, что нам это понравилось, они прибавили еще увеселение танцами, показывая разные способы танцев, употребительные как у женщин, так и у мужчин»[202].

Беспокойные посольства

Осенью 1617 г. начались долгие межевые съезды, на которых решалось, как именно пойдет линия новой русско-шведской границы. На реке Лавуе должны были встретиться московские и шведские межевщики. Московскую сторону представлял дворянин Семен Жеребцов. До начала поездки по будущей меже обе группы должны были встретиться на реке и начать переговоры. Для съезда нужно было построить мост. Посольский приказ повелел ладожским воеводам дать Жеребцову людей для этой постройки. Этому вопротивились воеводы Неплюев и Змеев. Когда Жеребцов вызвал к себе ладожского посадского старосту Абросима Иванова, воеводы явились к межевому послу с казаками и стрельцами, отняли у него старосту и запретили тому посылать на строительство моста ладожских посадских людей. На многократные требования подвод и людей Неплюев и Змеев первоначально отвечали отказом, а потом велели стрелецкому голове Степану Унковскому выбрать для Жеребцова «худых деветнатцать кляч». В октябре, простояв десять дней в Ладоге, межевые послы поехали на съезд. Съезжий мост на Лавуе делали присланные из Новгорода для охраны стрельцы[203].

После заключения мира состоялся обмен посольствами между Московским государством и Шведским королевством. В Москву был оправлен Густав Стейнбек. 15 февраля 1618 г. он прибыл в Ладогу, предполагая остановиться здесь на двое суток. Находившиеся при нем приставы Яков Унковский и Филипп Арцыбашев отсоветывали ему: «тут место пустое, воеваное, стоять долгое время негде». Однако шведы высокомерно настояли на своем и только 18 февраля выступили к Тихвину[204].

Князь Федор Борятинский должен был привезти из Швеции ратификационные грамоты Столбовского мира, а заодно и вернуть в Московское государство пленников, желавших вернуться из Швеции. Осенью 1618 года Борятинский возвращался в Москву.

Среди вывезенных в Шведское королевство и возвращающихся с князем Борятинским пленных находилась вдова сына боярского Ефрема Бестужева Пелагея Ивановна (в девичестве Косицкая). Ее муж в последние годы шведской власти был замучен в Ладоге в 1614/15 г., после чего Пелагею увезли в Стокгольм[205]. В сентябре 1618 г. посол кн. Ф. П. Борятинский привел в Ладогу 43 русских пленных, откуда они были распущены по домам[206]. Кроме Пелагеи Бестужевой в Ладогу из плена вернулись также сын посадского человека Гаврилко Андреев, вывезенный в Швецию в 1613/14 г., вольноотпущенница ладожанина Ильи Корсакова девка Аленка Иванова, плененная под Ладогой около 1612 г., княжна Екатерина Васильевна Мышецкая, взятая в плен в Ладожском уезде где-то в 1615 г., дочь ладожского посадского человека Марья Афанасьевна и жена ладожанина Тимофея Дмитриева, вывезенная около 1615 г. в Финляндию[207]

В следовавшем в Швецию из Москвы посольстве Г. Стейнбека также находились шведские пленные, отданные московской стороной. Один из них, «немчин Юструк», австриец по происхождению, служил в шведской кавалерии. Около 1612 г. он был взят в плен под Ладогой казаками атамана Коломны. Другой, бывший пехотинец швед Матсон, был взят в плен под Ладогой казаками атамана Сидорка в 1616 г. и посажен в Москве в тюрьму[208].

В конце лета 1618 г. посольство Г. Стейнбека вышло из Москвы. В Новгород и Ладогу были посланы распоряжения встретить и проводить посла. Неплюев и Змеев жаловались, что у них после всех посольских разъездов в Ладоге не осталось ни одного сына боярского, и иностранных гонцов приходится сопровождать стрельцам и казакам. Для встречи послов к Тихвину воеводы послали казаков станицы атамана Игнатия Духонина[209]. Однако позднее из Москвы сообщили, что, опасаясь поляков, Стейнбек пошел через Белоозеро и Вытегру на Свирское устье. На Свирском устье посольство встретил казачий атаман Остафий Немков с сотней ладожских стрельцов и казаков. Послы проследовали в Ладогу на подводах, сухим путем, тогда как служащие посольства проехали Ладожским озером. На таком маршруте настаивало московское правительство – в Посольском приказе боялись, что послы уйдут по воде в Нотебург, и возвращавшееся из Швеции навстречу Стейнбеку посольство кн. Борятинского будет задержано. Стейнбеку и его свите для постоя был отведен весь Земляной город, однако шведы отказались занять полуразрушенную крепость и поселились во дворах ладожских посадских людей. На протяжении всего пути шведы были очень недовольны условиями питания и содержания. Однако настоящий скандал разыгрался уже в Ладоге. «Сентября, государь, в 18 день в Ладоге свийские послы говорили и шюмели с великие с немерные досады, што, государь, у них при московской и при ярославской убавлено в дороге корму, а в Ладоге, государь, тово больши убавлено, мы де рыбы вашие сами поймать не хотим, давай де нам мясо, а не рыбу по старой росписи, корм, питье всякое, все сполна. Полно де мы и на Москве в тюрме были, а здесе де мы в тюрме не хотим сидети и голоду терпеть, а не станете де давать по росписи сполна нам корм и питие, и вы де нас отпускайте в Орешек, а не отпустите в Орешек, и мы де рухлядь свою помечем всю, а сами пойдем в Орешек пешие, попытаете де нас назад ворочать, увидим де как станете нас своими казаки и стрельцы уймати»[210]

Проживая в посадских дворах, послы вели себя достаточно вольно. Местная же администрация, обуреваемая, вероятно, шпиономанией, докладывала в Москву о том, что «свейские послы, будучи в Ладоге, ходят гулять по полям и в лес на версту и на две самоволством». Попытка пристава Бориса Волошенинова унять послов привела к тому, что они его грубо обругали, «а Яков Яковсон хотел де его кортом поколоть до смерти и присылал к нему говорити и не одинова, где де сойдуся с приставом, тут де его убью до смерти»[211]. Ладожские воеводы отправили к шведам дворян Матвея Муравьева и Ивана Картмазова с увещеванием, однако послы отказались даже впустить этих дворян к себе. Тогда за ними был установлен тайный надзор, и все местные военные тайны, были скрыты от вероятного противника.

Послов отпустили из Ладоги на родину только после того, как из Выборга пришло известие о прибытии туда из Стокгольма московского посла князя Борятинского. Размен посольств должен был состояться на новой границе, на мосту через реку Лаву. Из Ладоги вначале под конвоем детей боярских Поликарпа Палицына и Андрея Неелова с 54 казаками и стрельцами, были отправлены запасы послов; сами же послы с ними не поехали, так как у посла Стейнбека заболела нога. Проводы послов из Ладоги были торжественными. С ними ехал голова стрельцов, знакомый нам Григорий Никитич Муравьев с 145 дворянами, стрельцами и казаками. В момент отъезда послов из города воеводы приказали всем ратным людям выстрелить из ружей; одновременно из ладожской крепости выпалили три пищали. «И свейским… послом то было добре за честь»[212]. (рис. 40). Видимо, пристав Борис Волошенинов был чрезвычайно рад отправить беспокойное посольство за границу. Однако на этом его мучения не кончились. Нужно было отчитатся за суммы, истраченные на послов и за казенное имущество. В Новгород с оставшимися деньгами Волошенинов попытался отправить своего подчиненного Филиппа Арцыбашева. «И Филип, государь, Арцыбашев живет в Ладоге дома, твоего государева указу не послушал, твоих государевых денег не возьмет и Новгород не везет». Самому же Волошенинову предстояла долгая работа с бумагами в чужом ему городе, окруженному неприязнью властей. Он жаловался своим начальникам в Посольский приказ: «А как я, холоп твой, с свейскими послы шел дорогою, с ними проходил от литовских людей, и от них и от всяких людей шум и позор принимал великой, живот свой мучил один, товарища и подьячева у меня нет, и ныне живот свой мучю в Ладоге и продаюся за твоими государевыми денгами да за книгами живучи. У воевод, государь, просил дьячка, кому книги написать, и ладожские воеводы дьячка мне, холопу твоему не дадут, и что твоих государевых денег свейским послом на корм и на питье розошлося и что осталось, книг написать некому»[213].

После отъезда Стейнбека на границу, в Ладогу пришел посол кн. Ф. П. Борятинский, возвращавшийся в Москву. Больше месяца, с 16 октября по 26 ноября 1618 г. Борятинский простоял в Ладоге, ожидая, когда встанут реки[214].

Геополитическое положение Ладоги в первые годы после Смуты было действительно уникально. Именно через нее шло все сообщение Новгорода с Европой. Разрушенные в годы Смуты сухопутные дороги не давали возможности послам, отправлявшимся из Новгорода в Европу и обратно, стабильно передвигаться, и они часто выбирали именно водный путь, по Волхову, Ладожскому озеру и Неве, то есть мимо Ладоги. Это делало положение города особенно значимым для посольской службы. Так, в июле 1619 года ладожскими воеводами для передачи в Москву был получен секретный пакет из города Гамбурга, от государева дворянина Дмитрия Лодыгина[215].

Борьба с последствиями Смуты

С заключением Столбовского мира в 1617 году жизнь еще долго не входила в мирное русло. Но еще долгое время в городах Московского государства сохранялась боеывая готовность, они будоражились слухами о «литовских людях» и «русских ворах». Летом 1618 г. ладожские воеводы писали в Посольский приказ: «А про литовских, государь, людей у нас вести носятца не тихи»[216]. В 1619 году Ладога пережила как минимум два столкновения с бродившими по Новгородской земле осколками казачьих отрядов. Русские источники именуют их поляками и «литвой», но их национальный состав был пестрым – в этих бандах служили все, кто не находил себе места в восстанавливающей мирную жизнь стране.

5 февраля 1619 года, после обеда, со стороны Тихвина монастыря под Ладогу пришел полковник Ярош Плецкий с большим отрядом. Поляки внезапно подошли к городу и, захватив на посаде «стрельца, казака, посадского человека, женку, двух девок», а также местного дворянина, князя Андрея Федорова сына Мышецкого, отошли. Ладожские воеводы так описывали ответные меры: Василий Неплюев с осадными людьми – то есть с пушкарями и воротниками – занял оборону в крепости и открыл артиллерийский огонь, а Василий Змеев с дворянами и казаками, конными и пешими, отправился на вылазку и «с литовскими людьми бился, не щадя голов своих». В результате нескольких пленных удалось отбить, а также захватить языков. Языки дали ценные показания: пришедший отряд – часть войска полковника Александра Лисовского. Численность отряда – десять «знамен» (хоругвей, рот), в каждом «знамени» по 100 человек; кроме того в отряд входили «пахолки» – прислуга солдат и офицеров. (Рис. 41 и 42)

В ночь с 5 на 6 февраля ладожские воеводы, проведя необходимые работы по укреплению города, отправили на вылазку казачьего атамана Остафия Немкова с тридцатью стрельцами и казаками. Они подошли к лагерю полковника Плецкого, который располагался в деревне Межумошье и захватили еще двоих языков. Однако Немков с товарищами себя обнаружили; началась погоня, которая продолжалась почти до городских стен. Языков пришлось убить, однако отряд Немкова вернулся в город без потерь. Полковник Плецкий стоял под городом четыре дня. 8 февраля поляки снова, «урядясь, пошли под Ладогу всеми людьми». Встав в полуверсте от крепости (видимо, в районе Успенского монастыря), они послали в крепость парламентера с просьбой разменять пленных и пропустить их вверх по Волхову, в сторону Новгорода. Неплюев и Змеев охотно выменяли у поляков стрельца и казака, отдав за них языков, «кои поплоше». Однако за плененного князя Андрея Мышецкого шляхта запросила 100 рублей, 2 сорока соболей и 3 чернобурые лисицы. В Ладоге такое богатство взять было негде, и князь Андрей был уведен в плен казаками. Видимо, позднее ему удалось бежать из плена, так как в мае 1619 г. он явился на смотр в Новгород[217]. Пропустить же Плецкого к Новгороду Неплюев и Змеев категорически отказались, посоветовав ему пробираться полями на дорогу в Орешек и уходить в Швецию, причем выходить на дорогу таким путем, «где б их из города наряд не нял», иными словами, ладожские воеводы угрожали после окончания переговоров открыть по отряду Плецкого артиллерийский огонь. При этом воеводы снова заняли свои места: Неплюев укрепился с артиллерией и артиллеристами в крепости, а Змеев с ратными людьми вышел из города и не пропустил отряд Плецкого на юг, к Новгороду. Поляки ушли в сторону шведской границы. Из Ладоги вслед за ними был послан Остафий Немков, который в 15 верстах от города, в Теребужском погосте, напал на польский арьергард, захватил девятерых пленных и отбил 30 человек «мужиков да жонок, …а сами в Ладогу пришли здорово». Еще один отряд казаков во главе с десятником Первым Лосевиком Неплюев и Змеев послали по Тихвинской дороге. На реке Сясь казаки встретили еще небольшой отряд поляков, разгромили его и отбили еще 23 пленных.

А 13 февраля из Заонежских погостов по реке Свири под Ладогу подошел полковник Тимофей Косименков. Он также обратился к ладожским воеводам с просьбой о разрешении пройти мимо крепости к Новгороду. Но воеводы «туды дороги им не дали, а велели, государь, им идти тем шляхом, куда прошол полковник Яреш Плетцкий или Ладожским озером к немецкому рубежу». Перебежчик из отряда Косименкова, Воин Бедринский рассказал воеводам Неплюеву и Змееву о том, что поляки предполагают перейти под Ладогой Волхов, занять Васильевский монастырь и дальше по Волхову идти к Новгороду. Обойдя Новгород, они намеревались разорить Старую Руссу и оттуда пробиваться в Шведское королевство (фантастический по своей географии план!). Ладожские воеводы, на этот раз не вступая в прямое столкновение, увещевали поляков, угрожая впрочем посылкой на них ратных людей. Простояв три дня под городом, Косименков со своими людьми ушел вдоль южного берега Ладожского озера и сжег рядок Дубно. Вдогонку полякам Неплюев и Змеев послали стрелецкого голову Степана Унковского, который нагнал Косименкова на Кобонском рядке, который полякам разорить не дали. После этого поляки ушли за шведскую границу, на Назью[218].

После Смуты в Московском государстве начался длительный период восстановления. Оно протекало в атмосфере постоянной боязни возобновления войны со Швецией. Московское правительство всеми силами стремилось сохранить мир. Шведы предъявляли множество претензий, в первую очередь в связи с бегством в на московскую сторону большого числа православного населения из отошедших к Швеции областей. Перебежчиков было запрещено принимать под страхом смертной казни. В начале 1620-х годов в ходе организованного на Северо-Западе повального сыска и возврата перебежчиков из-за «свейского рубежа» вместо обычного расспроса священников в Ладоге 10 марта 1623 года спрашивали «атамана Остафея Немкова, есаула Третьяка Клушова и десятников». Сыщики искали казака, происхождением из Ореховского уезда, Мишку Кобылина. Но атаман, есаул и десятники «в роспросе показали про Мишку Кобылина, что тот Мишка Кобылин сел на Тихвине до мирного поставленья. И после мирного поставленья кормился в Ладоге промеж боголюбов. И в прошлом 129 году… велено казаков прибирать в то место, которое казаки взяты, и из казаков в охотники на ям. И тот Мишка в ту пору поставлен в казаки в тех каза[ко]в место»[219]. Заметим здесь, что «боголюбами» названы насельники Ладожских Успенского и Никольского монастырей, то есть братии, возглавлявшиеся строителем Феодосием и старицей Акилиной (рис. 43)

Население Ладоги в XVII веке

Население города после Столбовского мира составляли, кроме стрельцов, казаков и пушкарей, также посадские люди[220]. Они активно включаются в мирную жизнь, пользуясь всеми его преимуществами. Ладожских купцов можно было встретить за границей уже в 1618 г. 10 сентября 1618 г. ездивший в Колывань (Таллинн) торговать ладожанин Федька Никифоров посетил в Выборге посла кн. Ф. П. Борятинского и сообщил ему известия, слышанные им за границей[221].

В марте 1617 г. большое число ореховских посадских людей отказалась стать подданными Густава Адольфа, и, согласно русско-шведским договоренностям, в двухнедельный срок вышла из Орешка (уже Нотебурга) и переселилась в Ладогу[222]. По всей вероятности, они не утратили связь с родным городом. Когда летом 1617 г. посольство кн. Ф. П. Борятинского, посланное для ратификации Столбовского мира, шло из Москвы к шведской границе, шведы узнали о его движении от «нотебургского писца» Ивана Верина, «находившимся в переписке с одним своим другом в Ладоге»[223]. Этим другом был ладожский казак, Матвей Верин, не раз посылавшийся с поручениями в соседний Орешек.

Два рода ореховцев, известных по документам XVI столетия – Немковых и Гиблых – не только переселились в оставшийся под властью московских царей город, но и составили его элиту.

Потомков ореховского своеземца и городового приказчика времен Бориса Годунова Третьяка Филиппова сына Немкова[224] мы находим в XVII в. среди посадского населения Ладоги, и это не только уже не раз упомянутый нами героический казачий атаман Остафий Немков. 20 июня 1663 г. ладожские посадские торговые люди Антипко Романов сын Гиблой, Никифорко Иванов сын Лешкин, Васька да Юшка Офонасьевы дети Немковы составили сказку о своей торговле в шведских владениях[225]. Посадский Сава Васильев сын Немков известен и по сметной росписи Ладоги 1694 года[226].

Еще один ореховец, торговый человек Прокофий Дорофеев сын Гиблой, был под Рождество 1610 года записан в новгородские таможенные книги[227]. Его потомком был одним из самых известных людей Ладоги в XVII веке, Антипа Гиблой, – посадский человек, торговавший в Швеции еще в 1639 г.[228], построивший Антипьевский придел в Никольском монастыре[229] и подписавший в 1649 г. Соборное Уложение – свод законов государства, действовавший до начала XIX в.[230]

Антипа Гиблой оказался несчастливо замешан в небольшой дипломатический скандал, разыгравшийся между Московским государством и Швецией в 1661–1662 годах. В Стокгольме у егермейстера короля Карла Х украли серебряные позолоченные сосуды большой ценности, «золотом и делом на десять тысеч ефимков любских». Один из воров вскоре был пойман и под пыткой показал, что продал сосуды на одно из русских судов, стоявших в гавани шведской столицы. Как выяснилось, в Стокгольме тогда находились только два русских корабля – человека Антипы Гиблого Егорки Татарина и судовщика Егорки Немкова. У последнего на корабле была обнаружена серебряная чаша, одна из разыскиваемых шведской полицией. Тот показал в допросе, что серебряные сосуды в Ладогу из Канец (т. е. Ниеншанца) привез Егорка Татарин, а тот, в свою очередь, «в допросе сказал: купил в Стеколне на Гостином дворе у служилых немец, они ему сказали, что те суды взяты в Датцкой земле в войну»[231]. Дело тянулось больше года и потребовало вмешательства Посольского приказа. 13 сентября 1662 года последовала государева грамота, предписывавшая Антипе Гиблому, несшему ответственность за своего человека, попытаться полюбовно договориться со шведами «а буде зделки учинить не мочно, и велено в тот раз правду учинять, смотря по тамошному делу, а чтоб до ссоры не довесть, что в том учинено будет, и о том отписать в Посолский приказ». [232]

Кроме Антипы Гиблого торговые дела со Швецией в 1660-х гг. вели «Васька да Юшка Офонасьевы дети Немковы, Сенька Петров сын Гиблой». [233] Еще один документ, составленный 22 июня 1666 года, об условиях русско-шведской торговли содержит имена Гиблых и Немковых. [234] Антипа Гиблой к этому времени скончался, но зато среди его авторов – Юшка Савельев сын Гиблого, а братьев Немковых уже не двое, а трое – Юшка, Васька и Гришка. Гиблые после этого времени не известны, а один из Немковых – Савва Васильев сын – отмечен в сметной росписи Ладоги 1698 года. [235]

Торговые люди и другие посадские, занимавшиеся, к примеру, ремеслом, вместе с насельникам монастырей и военными поселенцами составляли пеструю картину города XVII века. Не всегда их взаимоотношения складывались гладко. В сентябре 1664 г. ладожский конный казак рейтарского строя Сенька Матвеев сын Ростегнев подал в суд на посадского человека Кирилка Дорофеева сына Беляева[236]. А через полтора года на того же Беляева била челом игуменья Успенского монастыря Февронья. Если обида казака неизвестна, то игуменья определенно обвиняла Беляева в своем избиении вплоть до увечья и в том, что он, Беляев, похвалялся и впредь избивать монахиню[237].

По царскому указу 1625 г. запрещался вывоз хлеба из страны частными лицами. В это время Московское государство поддерживало своего союзника – Швецию в войне с Речью Посполитой дешевыми хлебными поставками, и частная торговля хлебом могла вызвать удорожание хлеба внутри страны. Уже 13 декабря 1627 г. ладожские стрельцы, пушкари и казаки били челом на торговых людей Ладоги, Олонца и Заонежских погостов, обвиняя тех в контрабандной торговле своим хлебом, отчего хлеб в Ладоге непомерно вздорожал. 22 февраля 1628 г. последовал указ Посольского приказа о сыске и наказании виновных битьем батогами, денежным штрафом или месячным тюремным заключением «смотря по людем и по их животам» и о запрете на вывоз хлеба[238].

Казаки и стрельцы, в отличие от других групп посадского и сельского населения, в XVII в., считаясь служилым сословием, не платили государственных податей. Рост численности такого освобожденного от налогов населения происходил, тем временем, именно за счет убыли населения тяглого. Это не могло не вызывать ревности у тех, кто продолжал жить в деревнях и на посаде (кстати, такая ревность и вызвала в 1648 г. т. н. «Соляной бунт» в Москве и последовавшее за ним принятие Соборного уложения 1649 г.). А конфликты между теми, кто скрывался от государственных податей и теми, кто исправно или не очень их платил, продолжались до конца XVII века – до создания Петром I механистичной полицейско-бюрократической системы учета и контроля движения населения и финансов. А в 1675 г., по окончании русско-польской войны, Федор Жуков, староста деревни Заклюки, которая относилась к дворцовой Порожской волости, обнаружил, что их недавний сосед Сенька Сафонов живет в Ладоге в конных казаках и, соответственно, уклоняется там от платежей, разверстанных по волостным крестьянам. Последовало возбуждение дела, однако вскоре выяснилось, что Сафонов служит казаком абсолютно легально, а о его службе в казаках ранее была взята поручная запись, видимо у его соседей по деревне. [239]

Уже накануне Северной войны похожий конфликт разгорелся между ладожскими посадскими людьми, с одной стороны, и, с другой стороны, ладожскими пушкарями и воротниками. Первые в марте 1698 г. заявили о своем праве на дворовые места и пустошь Полянку, которыми, ссылаясь на писцовые книги 1567/68 и 1625/26 гг., владели пушкари и воротники. Воевода Петр Матвеевич Апраксин приказал отдать спорные земли тяглым посадским людям, так как пушкари и воротники не смогли предъявить никаких документов на них, а в писцовых книгах «в Ладоге на посаде в Воскресенском конце в Спаском приходе тяглые дворы написаны имянно, да и в грамотах Великого государя, каковы присланы в Великий Новгород по челобитью посацких людей о посацких дворовых тяглых местах написано, которые посацкие тяглые места даны были беломесцом, и те места велено у беломесцов взять назат и отдать тяглым людем». Пушкарям же и воротникам – «беломестцам», т. е., не платящим податей, предлагалось владеть теми землями, на которых они фактически проживают[240].

Управление городом в XVII веке

В XVII веке городами Московского государства управляли уже не наместники, а воеводы. Воеводы лично назначался царем и нес ответственность за все сферы городской и уездной жизни. Но на Северо-Западе Московского государства система была многоступенчатой: новгородским воеводам подчинялись воеводы новгородских пригородов – Ладоги, Порхова, Старой Русы. Степень самостоятельности воевод такого, более низкого, ранга была подчас неясна им самим. Излишнее рвение, проявленное на местах могло быть наказанным не центральным московским правительством, а уже новгородским. Так, 18 декабря 1627 года кн. Василий Петрович Кропоткин, будучи ладожским воеводой получил укоризненную грамоту из Новгорода о том, что «учинил мешканье» в Ладоге торговому немчину, потому что у того не сполна был написан государев титул[241].

В отличие от наместничества, обеспечивавшегося кормлением с управляемой территории, воеводство – один из видов дворянской службы, исполнявшейся за поместное и денежное жалованье. Но обращает на себя внимание стремление провинциальных дворян занять такое воеводское кресло. Его притягательность, по всей вероятности, обуславливалась возможностями личного обогащения на воеводском посту.

Ладожский воевода Терентий Елагин просил, чтобы его пожаловали воеводством за рану и за «полонное терпение» (он был взят в плен во время русско-польской войны 1654-1667 гг.); позднее местный помещик Симон Желтухин также добивался (и добился) воеводства, упирая на то, что он долго служил в немецких и польских городах, Другой воевода, жилец Иван Панафидин, был отпущен на ладожское воеводство «за службы и за раны».

Впрочем, воеводская служба далеко не всегда была синекурой, особенно в первые годы после Смуты. Огромный объем работы, высокая личная ответственность, приграничное положение города делало службу воеводой достаточно тяжелой. С конца XVI века воеводские назначения получали представители верхнего слоя новгородского дворянства, далеко не всегда связанные службой именно с Ладогой. Так же назначались и головы стрельцов. К примеру, в 1618 г. стрелецким головой в Ладоге служил уже очень пожилой Григорий Никитич Муравьев, герой событий Смутного времени, прежний и будущий ладожский воевода[242]. А в 1621 г. стрелецким головой служил помещик Шелонской пятины Иван Нежданов сын Дубровский[243], родной брат Богдана Дубровского, известного деятеля Смуты и казначея в начале царствования Алексея Михайловича.

Непросто складывались взаимоотношения воеводской администрации с местными церковнослужителями. Серьезный конфликт между ладожским воеводой Федором Ивановичем Бекетовым и строителем Никольского Медведского монастыря Феодосием разгорелся в сентябре 1662 г. Строитель Феодосий подал жалобу на воеводу, обвинив того в избиении монастырских старцев и служебников и в грабеже их на огромную сумму – 50 рублей серебром и 200 рублей медными деньгами (дело происходило в годы «медной авантюры» – попытки московского правительства покрыть военные расходы за счет введения медного денежного обращения). Чем закончился конфликт между Бекетовым и Феодосием неизвестно[244].

Воеводский двор располагался внутри крепости – каменного города. Рядом с ним стояла Съезжая или Приказная изба, где осуществлялось делопроизводство. В XVII веке им руководил один подьячий. Первый известный по имени ладожский пдьячий – Ананья Нечаев, возивший в 1618 г. грамоты к послу кн. Ф. П. Борятинскому[245]. С 1694 г. в Ладоге служило двое подьячих. В подчинении главы приказной избы находились приказные служащие более низкого ранга – рассыльщики, сторожа. Кроме назначаемых из Москвы органов управления, существовали дополнявшие их выборные земские институты. Земский дьячок вел местное делопроизводство. С середины XVII века в Ладоге упоминаются площадные подьячие – нотариусы, заверявшие разного рода сделки. В 1698 году в Ладоге было 5 таких подьячих. (рис. 44).

Новые явления в культуре Ладожской округи[246]

Ярким явлением в культуре населения Ладоги и Ладожской округи XVII–XVIII вв. является традиция возведения деревянных крестов на дорогах, при въездах в деревни. До наших дней сохранилось только три таких креста, они хранятся в коллекции музея-заповедника «Старая Ладога». Но еще в начале ХХ в. Н. И. Репников зарисовал их несколько десятков.

Кресты стояли на месте разрушенных в начале XVII века Климентовской и Семеновской церквей. Крест близ Петропавловской церкви на Ладожском пороге, посвященный Сергию Радонежскому, также был связан с существовавшим в XVI в. Сергиевским приделом. Кресты ставили по обету – много деревянных крестов стояли в деревнях ладожской округи, поставленные помещиками, посадскими людьми и крестьянами и посвященные разным святым – Георгию, Николаю, Клименту. Самый ранний из известных крестов был поставлен близ д. Неважи в 1663 году. Крест в местечке Абрамовщина, примерно в версте к северо-западу от Ладоги в 1688 году был поставлен сыном и внуком ладожского воеводы Симона Желтухина, Василием Симоновичем и Михаилом Васильевичем. Крест в деревне Межумошье был поставлен местными крестьянами в 1676/77 г. (рис. 45).

Самый видный строитель крестов в Ладожской округе – монах Никольского Гостинопольского монастыря Иосиф Шаров. Он поставил кресты в Березье, Дубовиках, Петропавловском, Гостинополье, на Ахматовой Горе. Но деятельность Шарова протекала уже в середине XVIII века (прежде, в 1728 году он восстанавливал после Северной войны вновь оказавшийся на русской территории Валаамский монастырь[247]). Традиция сооружения деревянных крестов в Ладожской округе не прекращалась вплоть до конца ХХ века. По некоторым сведениям, последний такой крест был сооружен в 1989 г. Однако в ХХ веке изготовлялись в первую очередь намогильные кресты[248].

Русско-шведская граница

После Столбовского мира граница со Швецией проходит всего в сорока верстах от Ладоги, по реке Лаве. Только в 1629 году она начинает обустраиваться; до той поры Ладога была единственным укреплением близ границы. Приграничные заставы на реке Лаве и на Волховском и Сясьском устьях появляются осенью 1629 года[249]. (Рис. 46). В 1630 г. на пути из Архангельска в Москву, на Волховском устье родился известный офицер времен царя Алексея Михайловича, Александр Лесли младший[250].

Укрепление на Лаве, неизвестное в XVI в. и в период существования новгородско-шведского политического альянса, возникает вскоре после проведения новой русско-шведской границы в 1618 году. Князь Ф. П. Борятинский, отправленный в Стокгольм в 1617 г., договорился, чтобы «…съехатца б государевым послом и свийским на реке на Лавуе, среди мосту, на прямом рубеже…»[251]. В годы потепления московско-шведских отношений река Лавуя фигурирует как место взаимного размена перебежчиков[252]. Именно на Лаве были произнесены широко известные слова, характеризующие восприятие иностранцами молодого московского царя Михаила Федоровича: «ваш де государь не владеет ничем, а владеют де у него чернцы, и князи, и бояря». В ответ на эти слова швед, произнесший их 7 февраля 1625 года, чуть не поплатился головой от дворянина Агиша Уварова, посланного на Лаву для размена перебежчиков[253].

С сентября по начало декабря 1629 года в Нарве и Ивангороде бушевала эпидемия – «моровое поветрие». Очень скоро слухи об этом достигли приграничных районов Московского государства, и правительство приняло срочные меры. Уже 7 октября 1629 г. в Ладогу прибыл сын боярский Дмитрий Самсонович Пущин. Ему было приказано, взяв в Ладоге стрельцов и казаков, встать «накрепко» на устье Волхова, в Медведском монастыре. Исполнительный Пущин не только преградил дорогу возвращавшимся в Московское государство новгородцам-торговым людям, но и возвратил на границу приехавших из Швеции ладожан – Темку Игнатьева и Василия Лешкина[254]. Несколько осенних и зимних недель прожили они на кораблях в устье Волхова, пока в январе 1630 г. не было получено разрешение пропустить их в пределы Московского государства[255].

С этого времени пограничная служба здесь принимает регулярный характер, и каждый проезжающий через границу подвергается тщательному осмотру, вне зависимости от угрозы эпидемии. В 1632 г. на границе был остановлен греческий митрополит Харитон, скитавшийся по Европе в поисках куска хлеба[256]; в ходе московско-шведских и шведско-крымских переговоров 1630-х годов движение миссий по дороге из Ладоги в Орешек также контролировалось на Лавуйской заставе; это же относится и к торговым контактам[257].

Разделение Водской пятины в 1617 г. на ту часть, которая осталась в составе Московского государства, и часть, отошедшую к Швеции, создало новые коллизии. В XVI в. в Лопском и Теребужском погостах, лежавших после 1617 г. по разные стороны государственной границы, укрепились два клана служилых людей ― князья Мышецкие и Овцыны. Владения представителей обоих родов  находились и в том и в другом погостах. Однако после Смуты все переменилось. Ни один из князей Мышецких и Овцыных не стал «байором», все они остались на службе Московского государства, таким образом, их поместья располагались на самой границе. В течение XVII в. во взаимных претензиях ингерманландской и новгородской администраций встречаются имена как князей Мышецких, так и детей боярских Овцыных. 20 марта 1662 г. Василий Овцын бил челом на зарубежных крестьян, укравших у него восемь лошадей[258]. Шведская администрация адресовала в Новгород претензии своих подданных, что князья Савелий и Матвей Мышецкие (последний ― вместе с двумя сыновьями) на десяти лошадях вывезли из Лопского погоста несколько сотен возов сена.[259]  Надо думать, что воспоминания об утраченных их предками поместьях по другую сторону границы будоражили чувства помещиков Теребужского погоста, что, помимо меркантильного интереса, и вызывало такую их активность в пограничье. И в конце 1610-х – начале 1620-х гг. их отцы, выросшие в деревнях Лопского погоста, взирали на зарубежную сторону с чувством серьезной утраты.

В 1623 г. вместе князья Мурза Федоров и Федор Семенов Мышецкие были обвинены нотебургским наместником Нильсом Юхансоном в обиде шведских подданных – крестьян Лопского и  Ярвосольского погостов на пиру, устроенном Кондратием Овцыным: «…и те князья позорили и насильство учинили, нашего  велеможнейшего государя короля его королевского величества хрестьяном в том, что оне без вины тех крестьян били и грабили, взяли у старосты Лопского погоста сто рублев, что  он по крестьяном собрал во всей волости и сильно взяли оне с собою воровского беглеца Степанка Офонасьева, которой двожды к вам перебегал, преж сего толко его мы щадили,  потому что начаялись от него вороту и смиренья»[260]. Новгородский воевода кн. Г. П. Ромодановский провел следствие по обвинению, выдвинутому нотебургскими властями. По его указанию бывшие на пиру Агиш Уваров и Кондратий Овцын были допрошены. На допросе они полностью отрицали какое-то насилие в адрес шведских подданных, исходившее от князей Мышецких. 1 декабря 1622 г. Кондратий Овцын справлял поминки по своим родителям, на которые съехались соседние помещики и крестьяне из шведского Лопского погоста и московского Теребужского. По словам Овцына, князья Мышецкие воспротивились насильном вывозу на шведскую сторону одного из крестьян, Степана Назьинца. Этот крестьянин перешел жить на московскую сторону в 1621/22 г. и официально записался в Ладоге у воеводы В.Ф.Неплюева. «И они де, государь, тово крестьянина бес твоего государева указу им отдати не смели, а старосты де, государь, и зарубежных крестьян не били и не грабили»[261].

В 1636 г. Московское и Шведское правительства приняли решение, во удовлетворение взаимных претензий, осуществить размен крупными партиями задержанных перебежчиков. По всем дорогам, соединявшим приграничные города и острожки, потянулись этапы арестованных. Из Ладоги к северной границе с Корельским уездом для конвоирования перебежчиков было отряжено 50 казаков во главе с атаманом[262].

Контакты русских и шведских представителей на границе были четко регламентированы. По приходе к границе шведский офицер должен был выслать вперед себя барабанщика, который был обязан доложить голове Лавуйского острога о миссии. Барабанщик должен был добиться, чтобы шведского офицера лично привели к голове острога и позволили устно высказать свое поручение. Строго предписывалось не уклоняться от темы и не говорить ничего от себя. Затем офицер должен добиться устного ответа, накрепко его запомнить и подробно изложить в Нотебурге штатгальтеру (коменданту)[263].

Ладожане на войне 1650–60-х гг. с Польшей и Швецией.

В середине XVII века правительство царя Алексея Михайловича начало войну с двумя своими традиционными противниками на Западе – Речью Посполитой (Польско-Литовским королевством) и Швецией. Войны были затяжными, в Москве менялись правители, придерживавшиеся разных приоритетов во внешней политике. Страна же теряла людей, силы и средства и в затяжных походах в Белоруссию, и под стенами Риги, занятой шведским гарнизоном.

Боевые действия середины XVII века протекали в стороне от Ладоги, однако в ходе военного столкновения со Швецией в 1656–1658 гг. город был ближним тылом русской армии.

В 1656 году всем порубежным со Швецией заставным головам были разосланы письма с указанием ласково принимать перебежчиков. Ранее правительство, придерживаясь Столбовского мира, на словах провозглашало принцип выдачи всех переходящих русско-шведскую границу. К зиме 1656/57 г. в Ладоге собрали всех окрестных дворян, дабы те были наготове выступить против неприятеля. Городовым воеводой служил в то время Борис Дементьевич Тушин – один из местных помещиков.

Основные боевые действия в Приладожье развернулись в районе заставы на р. Лаве, а Ладога становится важнейшей тыловой базой. Весной 1657 г. московские воеводы проводят работы по укреплению Лавуйского острожка, а летом шведы безуспешно его осаждают. Потерпев неудачу, они двигаются по прямой дороге из Нотебурга к Новгороду, но снова терпят поражение[264]. Вслед за ними, в 1658 г. за реку Лаву двинулся отряд стольника и воеводы Федора Лодыженского[265]. На городке в это время стоит отряд донских казаков – часть полка стольника Александра Потемкина. В начале 1659 г. боевые действия практически остановились, но на острожке продолжали нести службу ладожские конные казаки[266]. (рис. 47).

Московские воеводы превратили Лавуйский острожек в место концентрации продовольствия, чем, впрочем, не преминули воспользоваться военачальники из местных землевладельцев. В 1656/57 г. в Приказе Тайных дел было начато «дело про Бориса Тушина, что он с Лавуи ладожской хлеб, которой перевезен для ратных людей, посылал он, Борис, к себе в поместье»[267]. (рис. 48)

Уже в 1659 г. Лавуйская застава вновь превращается в место размена пленных[268]. Именно туда приходят шведы, предъявлявшие московской стороне претензии по поводу перебежчиков[269]. Здесь острожные головы останавливают и досматривают грузы, двигающиеся по дороге[270]. В состав лавуйского гарнизона во второй половине XVII в. входило 20 человек ладожских стрельцов и казаков, переменявшихся раз в две недели. Вдвое меньшие гарнизоны стояли в острожках на Волховском и Сясьском устьях[271]. Эта система сохранялась до начала Северной войны[272]. В 1662 г. лавуйскому воеводе Фоме Неплюеву было велено срыть укрепления на противоположном берегу Лавы – на «немецкой стороне», возведенные в годы войны 1655–1657 гг. (рис. 49) Занятно, что указ об этом на Лаву привез известный подьячий Посольского приказа Григорий Котошихин. Через год он перебежал в Швецию и оставил любопытные записки, которые, будучи открытыми историками в начале ХХ века, стали важнейшим источником сведений о государственном устройстве Московии при царе Алексее Михайловиче. Мелкий интриган, Котошихин – уже шведский подданный – убил в бытовой драке своего квартирохозяина, его судили и казнили. Скелет Котошихина был отдан в анатомический театр и до сих пор хранится в Упсальском университете. (Рис. 50).

После войны 1650-х годов Московское государство обязалось выдать Швеции всех пленных, которые были взяты в ходе боевых действий, не приняли православия и изъявили желание вернуться в Швецию. Первоначально перебежчиков выдавали. В июне 1659 г. ладожский воевода П.А.Мартьянов должен был найти живущих в Ладоге пленных – «немку Овдотьицу», живущую у попа Успенского монастыря и безымянную женку, живущую у Василия Овцына[273]. Позднее местные помещики перестали бояться селить крестьян неподалеку от границы, и вскоре округа Ладоги стала полна перебежчиками. Крестьян принимал и Лавуйский голова («комендант Фома Иванович» <Неплюев>) и другие дворяне (шведы называли «князя Савелия Федоровича» <Мышецкого> и «байора Василия Кондратьевича» <Овцына>)[274].

Этот Василий Овцын в 1686 г. был головой Лавуйской заставы. 10 июня этого года на заставу с отрядом в 50 человек «с пищалми, и с топорики, и з бердаши» из соседней Путиловской мызы (из Лопского погоста в Шведской Ингерманландии) пришел некий приказчик Якушка выручать пойманного за конокрадство и заключенного в острожке «латыша Ирика Пентивартиева». Пришедший отряд произвел разгром острожка, избил гарнизонных стрельцов, окрестных крестьян, разграбил житницы. Сам приказчик Якушка «жену его, Васильеву, хотел заколоть в лицо шпагою до смерти и заставного стрелца Сеньку Шишкина бил смертным боем, да князь Дмитриева крестьянина Мышецкого Федьку Миронова он де, прикащик, сек шпагою и по голове пищальным стволом бил»[275]. Такое крупное столкновение не привело к вооруженному конфликту, но было предъявлено в качестве одной из ежегодных претензий московского правительства шведам.

Прекращение боевых действий со Швецией в 1658 г. не означало немедленного наступления мирной жизни. Еще в последние годы войны солдаты, возвращавшиеся с театра боевых действий, вели себя в прифронтовой Ладоге как в завоеванной стране. Так, воеводе стольнику А. С. Потемкину жаловались на казаков Иверского монастыря, бесчинствовавших в Ладоге в годы войны[276]. Жители Ладоги жаловались и на регулярные войска, говоря, что «при солдатах и капитаны (т. е. командиры. – А. С.) прибраны из вольных и из донских казаков, печатные воры»[277]. С наступлением мира граница не закрылась, и через нее в город и в округу проникали разные люди, уводившие лошадей, скот, воровавшие сено. Надо признать, что и жители Ладоги и уезда не оставались в долгу; шведские губернаторы Нотебурга неоднократно предъявляли и встречные претензии к ладожанам, обвиняя их в вывозе сена из ингерманландских погостов.

Закончилась война со Швецией, но продолжалась затяжная война с Речью Посполитой. Ладожские дворяне и казаки участвовали в ней лично, а посад и монастыри должны были поставлять в государевы полки даточных людей – добровольцев, использовавшихся, как правило во вспомогательных войсках. Такой наем даточного человека стоил монастырям довольно крупные суммы. Известен документ (приложение 22) сообщающий, что в 1664 г. ладожские Никольский и Васильевский монастыри подрядили такого даточного человека из вольных, гулящих людей за 50 рублей и харчи.

Ладога перед Северной войной

После окончания войны ладожане возвращались домой не одни, а с добычей, даже с пленными, которые становились их холопами (холопство в России было отменено только указом Петра в 1724 г.). Еще в 1719 году один из потомков пленных рассказывал о себе: «Мирон Иванов Шахин, уроженец Старой Ладоги; отец его польские породы, взят в плен ладожским казаком Шахиным и жил в Ладоге в купечестве и умре, жена Шахина, Ирина Афанасьева, дочь посадского Старой Ладоги, Афанасия Остафьева Якушева, бывшего после дьячком у церкви святого Климента, Папы Римского в том городе, вышла замуж за Шахина она после смерти отца; жили сначала в Старой Ладоге и ходили в церковь св. Климента и исповедывалась у протопопа Афанасия Васильева, потом, 13 лет тому назад, перебрались в Копорье…»[278]. Таким образом, происхождение из «польского полона» не мешало такому пленному выдвинуться на новом месте и заниматься торговлей. Второе поколение таких пленных сливалось со старинным населением посада.

Накануне Великой Северной войны московское правительство всерьез заботится об укреплении охраны границы. Всего на «немецком рубеже» было 7 застав, откуда назначались отряды стрельцов и солдат для контроля над дорогами, ведущими из Ингерманландии во внутренние области Московского государства. Ладожские воеводы были обязаны держать под своим контролем заставы на реке Лаве, а также на Волховском и Сясьском устье[279] – возможное нападение шведов ожидали не только с суши, но и со стороны озера – и эти морские заставы пригодились во время прорыва в Ладожское озеро в 1702 году эскадры шведского адмирала Нуммерса. Церкви в Кобоне, Дубне, Лигове, Креницах, стоявшие по южному берегу озера были сожжены шведскими пиратами.

Сама крепость в конце XVII века переживала не лучшие времена. Деревянные элементы укреплений разваливались, артиллерия была лишена качественных боеприпасов. В росписи, составленной при сдаче города воеводой Михаилом Полибиным новому воеводе Ивану Бужанинову в 1687 г., ладожские укрепления описаны следующим образом: «Город Ладога каменный, башни и прясла стоят без кровли и без починки многие лета, и в башнях мосты от дождя и от снегу все огнили и провалились, а наряд, пушки, стоят в башенных окнах на каменной стене с великою нуждою, и в нужное время к тем пищалями притти будет не мочно, что мостов на башнях нет, да в тем же каменном городе стоят в каменной в проходной башне в полатях ваша, великих государей, зелейная казна, и та проходная башня непокрыта и сверху сыплется, мосты огнили, а двери у тое полатки, где та зелейная казна, худы и не построены, а блиско тое башни в городе и на посаде стоят деревянные хоромы, и та ваша, великих государей, зедейная казна отсырела, а иная мокра, а пушечные припасы и ружейная казна стоит в деревянном анбаре, и на том анбаре кровля худа, и тот анбар огнил, а город деревянной стоит без кровли, и от мокроты все валится врознь»[280]. (рис. 51)

Стоит добавить, что и укрепления пограничных шведских городов были в то время далеки от совершенства. Выдающийся военный инженер Эрик Дальберг, в 1690-е годы инспектировавший крепости Прибалтийских провинций, везде отмечал глубокий упадок, недостаток вооружения, бедственное состояние укреплений. Жители Ниеншанца неоднократно обращались к шведскому правительству с просьбой о ремонте городских укреплений, но решение о таких работах было принято лишь за год до начала Великой Северной войны.

Наиболее полным документом по истории населения Ладоги в конце XVII века является сметная роспись города, составленная 5 ноября 1698 года[281]. Характерно время составления документа. Страна готовилась к войне со Швецией. Это были последние годы существования Ладоги как значимой военной крепости, города. Названные поименно в росписи стрельцы и казаки через несколько лет будут участниками похода «к Свейскому рубежу», в села Сарю, о чем сохранилась памятная надпись, обнаруженная Н. И. Репниковым в Новоладожской церкви Спаса Нерукотворного (Приложение 23).

В 1698 году в Ладожской крепости стояло две станицы конных казаков (станицей называлось как место поселения казаков, так и военное подразделение). Станица насчитывала от 44 до 48 человек, возглавлялась атаманом, его помощником был есаул. Среди ладожских казаков было довольно много родственников. Так, фамилия Лосовиков принадлежала шести рядовым казакам и одному атаману (командиру первой станицы). Как мы помним, казачий десятник Первой Лосовик в 1619 году разгромил польский отряд на дороге из Ладоги в Тихвин, его потомок, казак-наймит Мартын Лосовиков служил Александро-Свирскому монастырю в 1654 г. [282], атаман Перфилка Лосовиков бил челом царю Алексею Михайловичу в 1670 году[283], однако определить, кем они приходились казакам 1698 года, затруднительно.

Кроме казаков, в Ладоге жило чуть меньше сотни солдат, разделенных на два отряда, возглавлявшихся сержантами. Отдельно от солдат описаны пушкари. Среди солдат было довольно велико число родственников. Интересна фамилия двух братьев – Кирилы и Дмитрия Петровых детей Грубицких, ее возможно связать с названием Грубицкого ручья в районе Успенского монастыря. Фамилия солдат Сясских указывает на место происхождения их с реки Сясь. Были переписаны также казацкие и солдатские дети – потенциальные кандидаты на верстанье в казаки и солдаты. Надо заметить, что родственные связи между солдатами и посадскими людьми, наличие проживающих в городе солдатских детей (роспись учитывает 57 солдатских детей только мужского пола и, по всей видимости, только взрослых), наводит на мысль о том, что солдаты, как и казаки, в течение нескольких поколений жили на городском посаде. В Росписи 1698 г. переписаны также посадские люди, ямские охотники, церковные причетники.

Все это воинство в начале Северной войны возглавил Петр Матвеевич Апраксин, выдающийся полководец Петровской эпохи, впоследствии – генерал-адмирал.

На московского воеводу жизнь в провинциальной Ладоге навевала скуку. То, что из себя представлял некогда славный город в последние годы своего существования, очень точно передают слова, сказанные Апраксиным в одном из его писем Петру: «Ей, государь, в Ладоге живучи, со скуки пропал в пустоте моей».

Характер боевых действий 1700–1702 гг. был довольно вялым. Противники ограничивались взаимными набегами. Источники того времени пестрят сообщениями о том, что противник разорил то ту, то другую пограничную деревню. И московские отряды действовали таким же образом, следуя принятому в то время образу ведения войны – путем грабежа населения лишать противника продовольствия и фуража.

В январе 1701 года стоявшие в городе ладожские и белгородские стрельцы с воеводой Григорием Путятиным были отправлены к границе, к Лавуйской и Курыхановской заставам. Маршируя по дороге на Нотебург, они подошли к селу Саре. В этом селе их осадили шведы, также отправленные совершать диверсию в приграничье. Стрельцы отсиживались в осаде 11 дней, с 17 по 28 января, и только чудо избавило их от плена, в память чего ими был пожертвован напрестольный крест, еще в начале ХХ века хранившийся в церкви Спаса Нерукотворного в Новой Ладоге (Приложение 23).

В реляциях того времени о подобных событиях писали скупо:

«Из тех наших оставленных войск тоя зимы от Новагорода и Пскова, так же от Ладоги и ото Гдова над неприятелем чинили партиями набеги, тако ж и с неприятельской стороны были партиями наезды в Ладожский и Гдовский уезды и к Печерскому монастырю, однако ж над нашими людьми великих поисков не имели»[284]

Но близ границы продолжались передвижения войск. 1 февраля 1701 г. из Новгорода в Ладогу к полковнику Николаю Фанвердину было послано 135 человек «ратных людей конных всех чинов»[285]. 20 февраля 1701 г. в Ладогу был отправлен Яков Никитич Римский-Корсаков. С ним в Ладоге должно было собраться 50 человек конных дворян московских, новгородцам Водской и Обонежской пятин, как сотенной службы, так и рейтарам, копейщикам и гусарам, также ладожским конным казакам-рейтарам (всего 1121 человек), 106 ладожским стрельцам и пушкарям, стрелецким полкам Мирона Баишева и Степана Стрекалова (соответственно 1123 и 1022 стрельцов). Всем же иным ратным людям, находившимся в Ладоге было приказано идти в Новгород.[286]

В конце лета 1702 года Апраксин выдвинулся за бывшую границу, дойдя до реки Назьи. 22 сентября 1702 года туда к нему из Ладоги прибыл Петр I. Начинался поход на Нотебург.

На Нотебург!

В начале Северной войны проблема коммуникаций встала особенно остро – войско могло передвигаться только по хорошо устроенным дорогам. Перед походом на Нотебург/Орешек ладожских помещиков – Кушелева, Бестужева и князя Мышецкого – подробно расспросили, как проходит дорога из Ладоги к Орешку и далее – к Ниеншанцу. (рис. 52).

«От Ладоги ехать на погост Песок, 5 верст. Оттуда на д. Кипую 7 верст, далее: чрез Шлосарскую дворцовую волость на Теребужский погост, 6 верст; на село Сарю Мышецких, 8 верст; до села Василькова Мышецких же на реке на Лавуе на рубеже, 8 верст. Через Лавую реку перетти на немецкую сторону, на урочище Лопский погост, на речке Шелдихе, 4 версты, на реку Назью, 6 верст; до кабачка Липки, 7 верст, до города Орешка 12 верст. Недоходя Орешка за 2 версты поворотить налево к деревне Стрелке прямо на перевоз чрез Неву, против устья Черной реки. Переправясь Неву, вверх Черною рекою до мызы, оттуда большой Ореховскою дорогою до переходу Черной реки 3 версты; оттуда на кабачок Дегодицу 8 верст, до погосту Келтуш 7 верст, на мелницу хлебную на р. Лубне от Канец за 7 верст; к реке Охте на мост 4 версты, от мосту до Канец версты с 3»[287]

Путем чрезвычайного напряжения сил и средств, Орешек был взят 13 октября 1702 года. Началось отвоевание Ингерманландии. А городская история Ладоги подходила к своему концу. В 1704 году уездный центр по указу Петра перенесли в новый город в устье Волхова, на место упраздненного Никольского Медведского монастыря. С этих пор Ладожская крепость и посад начинают пустеть.




[1] Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1989. С. 44-45.

[2] Покровский А. А. Древнее псковско-новгородское письменное наследие // Труды XV Археологического съезда в Новгороде. Т. 2. М., 1916. С. 366; Столярова Л. В. Свод записей писцов, художников и переплетчиков древнерусских пергаменных кодексов XI-XIV веков. М., 2000. № 169. С. 191-192.

[3] Две отписки С. Жеребцова с товарищами в Посольский приказ из с. Белая и с Осиновой Горки о ходе переговоров со шведскими посланными. 1618. 1.02 и 1618, февраля между 15 и 22 (листы перепутаны) // РГАДА, ф. 96, 1617, д. 9, л. 294-312, 314, 318-320, 317, 315, 321-334, 336.

[4] Как установил В. Л. Янин, новгородские бояре – узкая прослойка новгородского общества, по всей вероятности – потомки местной земельной аристократии, монополизировавшие право управления городом: только из числа новгородских бояр могли выбираться посадники. Подробнее: Янин В. Л. Новгородская феодальная вотчина. Историко-генеалогическое исследование. М., 1981. Члены рассматриваемого нами рода Победицких среди посадников не известны. Видимо, их следует причислять к житьим людям, земельные владения и богатства которых подчас могли превышать боярские, но пост посадника оставался им недоступен.

[5] По убедительному мнению С. Б. Веселовского, прозвища типа «Победицкий», «Сарский» и т. п., принадлежащие знати XVXVI вв. говорят о получении их по названию какого-то места, как правило – земельного владения, тогда как, напротив, такие названия как «Кучково», «Свиблово» ведут свое происхождение от фамильных прозвищ: «Кучков» и «Свиблов». Иными словами, Победицкие получили своё прозвище по более древнему названию местности «Победище», а некая местность, попав во владение бояр Свибловых стала называться «Свиблово» (Веселовский С. Б. Топонимика на службе у истории // ИЗ. 1945. Т. 15. с. 57-69).

[6] Подробнее о Победицких: Селин А. А. Домосковское землевладение в Ладожском уезде // Труды VI Международного конгресса славянской археологии. Т. 4. Общество, экономика, культура и искусство славян. М., 1998. С. 70-77.

[7] Разрядная книга 1475-1605 гг. Т. 1. Ч. 1. М., 1977. С. 29.

[8] Alef G. The Origins of Muscovite Autocracy. The Age of Ivan III (Förschungen zur Östeuropaische Geschichte. Bd. 39). 1986. P. 329.

[9] Кром М. М. Меж Русью и Литвой. М., 1995.

[10] Некоторые современные ученые находят в этих действиях Грозного попытку строить Московское общество по образцу Османской империи (Нефедов С. А. Реформы Ивана III и Ивана IV и османское влияние // Вопросы истории. 2002. № 11. С. 30-53).

[11] Как показал А. Е. Мусин, известные послания новгородских святителей Макария и Феодосия, обращенные против язычества, якобы господствовавшего в Новгородской земле в середине XVI в. были вызваны тем, что выходцы из московского монашества и епископата в сер. XVI в. требовали нивелировки местных традиций (Мусин А. Е. Христианские древности средневековой Руси IX-XIII вв. (по материалам погребальных памятников на территории Новгородской земли). Дисс. на соискание учен. степ. канд. ист. наук. СПб., 1997 // Архив ИИМК).

[12] Hellie R. Enserfment and Military Change in Muscovy. Chicago, 1971.

[13] Существует с XII века.

[14] Подсчеты А. Н. Кирпичникова. (Кирпичников А. Н. Посад средневековой Ладоги // Средневековая Ладога. Новые археологические открытия и исследования. Л., 1985. С. 173).

[15] Там же. С. 172.

[16] Еще в XIX в. А. Г. Ильинский показал, что после присоединения Новгорода к Москве, определенный подъем переживают все новгородские пригороды (Ильинский А. Г. Городское население Новгородской области в XVI веке. Глава 2 // Историческое обозрение. Т. 9. 1897. С. 124-243).

[17] Такую политику московских государей следует признать дальновидной. Правда, в случае с Ладогой это не столь показательно, как, к примеру с Копорьем и Ивангородом. Копорье во времена новгородской независимости было небольшой крепостью близ Финского залива, в Водской земле, к концу XV в. находилось в глухой провинции Новгородской земли. В Смутное же временя Копорье и Ивангород играли самостоятельную роль: «копорские» и «ивангородские воры» представляли серьезную опасность для новгородцев в 1611–1612 гг., жители этих городов в годы противостояния Москвы и Тушина совершенно обособились от Новгорода. Вероятно, сама возможность такого обособления связана с тем сильным импульсом к развитию, который получили эти города (равно как и Ладога) после присоединения к Москве.

[18] Царская грамота по челобитью охотников Пчевского яма, на которую они ссылались в своих позднейших челобитных. 1601. 22. 12 // Дела Тайного приказа. Т. 2. СПб., 1908 (РИБ. Т. 22). Ст. 753-757.

[19] Кирпичников А. Н. Ладога в третьей четверти XVI в. (первопубликация писцовой книги 1568 г.) // Ладога и ее соседи в эпоху средневековья. СПб., 2002. С. 276. Более качественная публикация описания Ладоги 1568 г. : Города России XVI века. Материалы писцовых описаний. / Подг. Е. Б. Французовой. М., 2002. С. 142-153.

[20] Кирпичников А. Н. Посад средневековой Ладоги.. . С. 175.

[21] По мнению А. А. Фролова, присуд – явление, относящееся еще к эпохе Новгородской независимости.

[22] Сметная книга Ладожского наместничества. 1555/56 г. // ПКНЗ. Т. 2. СПб., 1999. С. 44-46.

[23] Грамота новгородским дьякам Федору Сыркову и Казарину Дубровскому о возвращении Ладожскому Васильевскому монастырю денег, взятых с него на корм тамошним наместникам. 1555. 21. 08 // ДАИ. Т. 1. СПб., 1846. № 54. С. 119.

[24] Сметный список Обонежской пятины. 1573/74 // ПКНЗ. Т. 2. Писцовые книги Обонежской пятины XVI в. / Сост. К. В. Баранов. СПб., 1999. С. 167-173.

[25] «А губного старосты Леонтья Кнутова у кабалы и у сех книг руки потому нет, что Леонтей грамоте не умеет» (Новгородские записные кабальные книги 100 -104 и 111 годов. М. ; Л., 1938. Часть 1. Ст. 183).

[26] Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. СПб. ; М., 1880. Т. 1. С. 405.

[27] Писцовая книга Обонежской пятины письма Андрея Лихачева и подьячего Ляпуна Добрынина // ПКНЗ. Т. 2. Писцовые книги Обонежской пятины. XVI в. / Сост. К. В. Баранов. СПб., 1999. С. 138.

[28] Книги приходно-расходные государевым всяким денежным доходам при воеводе Никите Васильевиче Вышеславцеве. 1611/12 // RA, NOA, serie 1:90. С. 16.

[29] Подробнее о судьбах своеземцев при московской власти см. : Селин А. А. 1) Судьбы новгородских своеземцев в XVI-XVII веках. Заметки по истории судеб потомков землевладельцев республиканского периода // Новгородский исторический сборник. Вып. 9 (19). СПб., 2003; 2) Генеалогическая и историко-географическая заметка о своеземцах // Исследования по истории средневековой Руси. К 80-летию Ю. Г. Алексеева. М.; СПб., 2006. С. 319-332.

[30] Янин В. Л. Новгородская феодальная вотчина.. . С. 100; Краткий список Двинских волостей, принадлежавших великому князю московскому, с указанием управлявших ими московских кормленщиков и обид, причиненных новгородцами. 1471, 25 марта // АСЭИ. Т. 3. М., 1964. С. 31, № 15.

[31] Заметим, что среди землевладельцев Двинского уезда назван Степан Трифонов сын Сарский, т. е вышеупомянутый Степан Труфанов Сарский (Аграрная история Северо-Запада России. Конец XV – первая половина XVI в. Л., 1971. С. 284). На родственную связь Степана и Трифона Сарских указывал в свое время А. И. Копанев (Копанев А. И. К вопросу о структуре землевладения на Двине в XV-XVI вв. // Вопросы аграрной истории. Вологда, 1968. С. 445).

[32] Писцовая книга Водской пятины письма Дм. Китаева. 1500. Вторая половина // ВОИДР. Т. 11. М., 1851. С. 55-56, 77, 271-273; 275-276; НПК. Т. 5. СПб., 1905. Ст. 53; НПК. Т. 4. СПб., 1884. Ст. 344; НПК. Т. 2. СПб., 1862. Ст. 496; Писцовые книги Обонежской пятины 1496 и 1563 гг.. Л., 1930. С. 105, 254; Подлинная писцовая книга поместных, монастырских и церковных земель Обонежской пятины Заонежской половины письма и дозора А. В. Плещеева и подьячего С. Кузмина. 1583 // РГАДА, ф. 1209, д. 963, л. 223 об.

[33] Писцовая книга Водской пятины.. . С. 77.

[34] Платежная книга Ладожского наместничества Обонежской пятины и Оштинского стана. 1555/56 // ПКНЗ. Т. 2. Писцовые книги Обонежской пятины XVI в. / Сост. К. В. Баранов. СПб., 1999. С. 33.

[35] Подробная опись 272 рукописей кон. XVI до нач. XVII столетия Второго (Шевлягинского) собрания Линевского архива с приложениями / Сост. Н. Н. Селифонтов. СПб., 1892. № 94. С. 23.

[36] Ныне – Софийское собрание ОР РНБ.

[37] Носов Н. Е. Очерки по истории местного управления Русского государства первой пол. XVI в. М.; Л., 1957. С. 103.

[38] Отдел ладожским городовым приказчиком Афанасием Любским прожиточного поместья дочери М. Б. Кушелева Марфе и поместья И. И. Шипилову в Ильинском Тигодском, Егорьевском Теребужском и Успенском Городенском погостах Водской пятины. 1611. 26. 12 // RA, NOA, serie 1:25. Опубликовано: Селин А. А. Из истории Ладожского уезда в Смутное время // Ладога и эпоха викингов. Четвертые чтения памяти Анны Мачинской. Старая Ладога, 21–23 декабря 1998 г. Материалы к чтениям. СПб., 1998. С. 126–129.

[39] Книги разрядные по официальным оных спискам. СПб., 1855. Т. 2. Ст. 78-79.

[40] Экономические примечания к планам Генерального межевания. 1788. Санкт-Петербургская губерния. Новоладожский уезд // РГИА, ф. 1350, оп. 312, д. 124. Дача 331 – «усадище Коскиничи и Хамонтова».

[41] Платежная книга Ладожского наместничества… С. 33, 34.

[42] Отдел губным старостой Сильвестром Зиновьевым подьячему Константину Хамантову поместья вдовы Таира Миткова Авдотьи в Бутковском погосте. 1614. 25. 08 / RA, NOA, serie 1:58. С. 15-17.

[43] Разрядная книга 1475-1598 гг. М., 1966. С. 154-155.

[44] Тысячная книга 1550 г. и Дворовая тетрадь 50-х годов XVI в. / Подг к печати А. А. Зимин. М. ; Л., 1950. С. 150.

[45] Томас Соутэм и Джон Спарк. 1556 г. // Английские путешественники в Московском государстве XVI в. Л., 1937. С. 86-87.

[46] Ямские книги Московской дороги в Новгородском уезде И. Г. Вельяминова и дьяка Семена Собакина Васильева. 1585/86 // ОР РНБ, ОСРК, Q IV, 261, л. 119 об.

[47] Служил в чине дворянина московского, успешно местничал с такими деятелями как В. Ф. Сабуров, Ф. В. Шереметев и другими (Павлов А. П. Государев двор и политическая борьба при Борисе Годунове (1584–1605 гг.). СПб. 1992. С. 133).

[48] Позднее Исленьев известен как выборный дворянин по Вязьме и Дорогобужу, участник похода Ивана Грозного в Ливонию 1577 г., где он служил головой у 50 человек дорогобужан (Павлов А. П. Государев двор… С. 139).

[49] Обыскная и отказная книга г. Ладоги. 1572. 6. 05 // Самоквасов Д. Я. Архивный материал. Новооткрытые документы поместно-вотчинных учреждений Московского царства. Т. 2. Ч. 2. С. 303-306.

[50] Новгородская третья летопись // ПСРЛ. Т. 3. СПб., 1841. С. 263.

[51] Разряды 1580 г. // Древняя Российская вивлиофика. Т. 14, изд. 2-е. СПб., 1790. С. 388; Разрядная книга 1550-1636 г. Т. 1. М., 1975. С. 328, 335.

[52] Подлинная писцовая книга Водской пятины письма и дозора С. Дмитриева, Е. Старого и подьячего С. Киселева. 1582 // РГАДА, ф. 1209, д. 958, л. 496 об.

[53] Расспросные речи в Кореле вернувшихся из Або Федора Елагина и Афанасия Уварова и русских пленных. 1598. 9.12 // РГАДА, ф. 96, 1598, д. 1, ч. 1, л. 25-28.

[54] Альшиц Д. Н. Начало самодержавия в России. Государство Ивана Грозного. Л., 1988. С. 204-205.

[55] Рябинин Е. А. Снаряжение верхового коня из Старой Ладоги (к истории русско-западноевропейских связей в московскую эпоху) // Памятники старины. Концепции. Открытия. Версии. Памяти В. Д. Белецкого (1919-1997). Т. 2. СПб. ; Псков, 1997. С. 214-221.

[56] Платонов С. Ф. Москва и Запад в XVI-XVII веках. Л., 1926. С. 37.

[57] Мысль рассмотреть назначения воевод и осадных голов в Ладогу в аспекте местнических взаимоотношений московских родов подала мне в 1996 г. Н. И. Милютенко, которой я выражаю самую глубокую признательность.

[58] Книга посольская метрики Великого княжества Литовского, содержащая в себе дипломатические сношения Литвы в государствование короля Стефана Батория. М., 1845. С. 255-256.

[59] Тюменцев И. О. Смута в России в начале XVII столетия. Движение Лжедмитрия II. Волгоград, 1999. С. 280.

[60] Павлов А. П. Государев двор.. . С. 32-38.

[61] Мильчик М. И., Коляда М. И. Новая датировка каменной крепости в Старой Ладоге // Russia Mediaevalis. T. 8, hf. 1. 1992. S. 130.

[62] Davies B. L. The town governors in the reign of Ivan IV // Russian History / Histoire Russe. Vol. 14, No. 1–4. P. 77–144.

[63] Переписные книги судных, разбойных и татебных дел, записок и приходных книг Новгородского судного приказа. 1586-1596 // СПбИИ, кол. 2, оп. 1, д. 12, л. 262.

[64] Антонио Поссевино. Исторические сочинения о России XVI в. М., 1983. С. 58.

[65] Дело в Поместном приказе об отводе перновскому стрелецкому голове Р. А. Обольянинову поместья в Перновском уезде. 1579. 27. 01 // Памятники истории Восточной Европы. Вып. 3. М. ; Варшава, 1998. С. 192–196.

[66] Отдел Борисом Степановым сыном Секирина Дементию Семенову сыну Лугвенева, его братьям и племяннику Андрею Иванову сыну Лугвенева Большого их старого поместья, прежде отданного Ивану Матвееву сыну Хомутова и ореховскому стрелецкому голове Рогачу Обольянинову, во Введенском Дудоровском погосте Водской пятины. 1584. 18. 07 // РГАДА, ф. 1209, оп. 1, д. 16936, л. 21 об. -24 об.

[67] Майков В. В. Книга писцовая по Новгороду Великому конца XVI века // ЛЗАК. Т. 24. 1911. С. 4.

[68] Платежные книги Шелонской пятины Зарусской половины выборных губных старост Бориса Назимова и Федора Головина. 1585/86 // РГАДА, ф. 1209, оп. 1, д. 16942, л. 91–91 об.

[69] Переписные книги судных, разбойных и татебных дел… л. 239.

[70] Отдел губными старостами Деревской пятины Василием Ивановым сыном Мусиным и Андреем Михайловым сыном Бунковым Самойлу Игнатьеву сыну Шаблыкина части поместья его дяди Третьяка Шаблыкина, а другой части – ладожскому стрелецкому сотнику Афанасию Семенскому. 1588. 1. 04 // РГАДА, ф. 1209, оп. 1, д. 16935, л. 265–266 об.

[71] Грамота новгородскому воеводе кн. Данилу Ногтеву с товарищами об освобождении ладожских отставных стрельцов от взыскания с них податей и пошлин с судных дел. 1598. 6. 11 // ДАИ. Т. 1. СПб., 1846. № 150. С. 254.

[72] Бранденбург Н. Е. Старая Ладога. СПб., 1896. С. 33.

[73] Там же. С. 33-34.

[74] Разрядная книга 1475-1598 гг. М., 1966. С. 358.

[75] Там же. С. 362.

[76] Там же. С. 389, 398.

[77] Там же. С. 411.

[78] Там же. С 455-456.

[79] Там же. С. 457.

[80] Там же. С. 468.

[81] Дозорная книга Софийской стороны Великого Новгорода дозора князя Василия Кропоткина. 1586 // Великий Новгород во второй половине XVI в. Сборник документов / Сост. К. В. Баранов. СПб., 2001. С. 55-56.

[82] Боярский список 1588-1589 годов // Станиславский А. Л. Труды по истории Государева двора в России XVI-XVII веков. М., 2004. С. 217.

[83] Переписные книги судных, разбойных и татебных дел… л. 197 об.

[84] В популярной литературе приходится встречать вариант чтения такой надписи: «В Ладогу – оплот государства моего». Никакого отношения к исторической действительности такое чтение не имеет. При царе Борисе Федоровиче в разные церкви и монастыри Московского государства было послано множество колоколов. В серьезном исследовании о Смутном времени В. Ульяновский упоминает о колоколе из Никольского Ладожского монастыря, «слитого» от всей семьи Годуновых, рассматривая этот акт в ключе личных молитвенных обращений царя Бориса Федоровича в ситуации кризиса – начавшейся гражданской войны (Ульяновский В. Смутное время. М., «Евразия», 2006. С. 20). По нашему мнению, данная надпись является вполне типичной для конца XVI – начала XVII вв. и не выдает особого отношения семьи Годуновых к Ладоге. Видимо, к Никольскому Ладожскому монастырю В. Ульяновский отнес эту надпись ошибочно: дело в том, что с 1811 г. заштатный Ивановский монастырь с Малышевой Горы был приписным к Никольскому.

[85] Отдел губным старостой Водской пятины Корельской половины Б. Жолтухиным земли под мельничное место Ивановскому монастырю с Малышевой Горы. 1587. 25. 09 // РГАДА, ф. 1209, д. 16942, л. 281–282.

[86] Старица Успенского монастыря Улита, жена Романа Кушелева передала своему внуку Роману Дмитриеву сыну Кушелеву холопов 9 марта 1592 г. (Записная книга крепостным актам XVXVI вв., явленным в Новгороде дьяку Д. Алябьеву // РИБ. Т. 17. СПб., 1898. Ст. 85–86).

[87] Отдел губным старостой Водской пятины Корельской половины Б. Жолтухиным старице Марье с сестрами часовни Богородицы и св. Параскевы Пятницы на пустоши Пардоме в Федоровском Песоцком погосте. 1588. 30. 07. // РГАДА, ф. 1209, д. 16942, л. 283–286 об.

[88] Ладожский кабак дан на откуп Ушаку Никитину с товарищи, а того не написано, в котором году // РГАДА, ф. 141, оп. 1, № 2, 1594 г., л. 27; Переписные книги судных, разбойных и татебных дел… л. 322.

[89] Переписные книги судных, разбойных и татебных дел… л. 322

[90] Там же, л. 141.

[91] Расспросные речи о причинах охуданья Ладожских охотников. 1600. 26. 04. -19. 05 // Гурлянд И. Я. Новгородские ямские книги 1586-1631 гг. Ярославль, 1900. С. 107-116.

[92] Отписка губного старосты Заонежской половины Обонежской пятины. 1603, осень // Ямские дела // СПбИИ, кол. 276, оп. 1, д. 27, л. 28-30.

[93] Отпуск из Москвы шведского посланника Лаврентия Туфа с ответом боярина Б.Ф.Годунова на грамоту Карла Сёдерманландского. 1596. 22.09 // РГАДА, ф. 96, 1596, д. 3. Л. 50.

[94] Жак Маржерет. Состояние Российской империи. М., 2007. С. 160-161.

[95] Приходно-расходные книги за приписью дьяка Андрея Лысцова. 1612/13 // RA, NOA, serie 1:104. С. 70-71.

[96] Опись и продажа с публичного торга оставшегося имения по убиению народом обвиненного в измене Михайлы Татищева в 116 году. 1608/09 // ВОИДР. Кн. 8. 1850. С. 2-3.

[97] Указная грамота царя Михаила Федоровича (из Посольского приказа) в Архангельск воеводе Н. М. Пушкину и дьяку П. Григорьеву с распоряжением о розыске присланных из Гамбурга Ж. Маржеретом трех немецких купцов, их допросе и усилении мер предосторожности в крепости, за городом и на море. 1613, августа 23 (сентября 2) // Жак Маржерет. Состяние Российской империи. М., 2007. С. 334-338.

[98] Первое посольство России во Франции / Подг. Т. А. Лаптева // Исторический архив. 1996. № 1. С. 195-196.

[99] Приходно-расходные книги государевых дворцовых сел за 1603/04–1611/12 гг. // RA, NOA, serie 1:136. С. 150–151.

[100] Дело по двум челобитным крестьян Ладожского порога о количестве оброков с Михайловского погоста на Ладожском пороге, взимаемых в Дворцовый приказ // RA, NOA, serie 2:351, л. 31–71.

[101] Приходно-расходные книги государевых дворцовых сел за 1603/04–1611/12 гг.... л. 150–151.

[102] Жалованные и другие грамоты польского короля Сигизмунда московским сановникам, дворянам, детям боярским и другим лицам на отчины и поместья, денежные и хлебные оклады, дворы и пр. по случаю избрания сына его, королевича Владислава на Московский престол. 1610-1612 // Акты Западной России. Т. 4. СПб., 1851. Ст. 347.

[103] Дело по двум челобитным…

[104] Грамота воеводы Ивана Никитича Большого Одоевского в Нагорную половину Обонежской пятины о том, чтобы корм для шведских войск по прежнему собирали в Ладогу и в Новгород. 1612. 3. 04 // RA, NOA, serie 2: 75, л. 73.

[105] Обыск неслуживого Григория Игнатьева Сысоева о поместье Никиты Федорова сына Чортова в Солецком погосте Водской пятины и отдел этого поместья Роману Иванову сыну Неелову. 1612. 17. 01 // RA, NOA, serie 1:18.

[106] Роспись поместных дач дворянам и детям боярским Деревской пятины в 1610/11, 1611/12, 1613/14 гг. // RA, NOA, serie 2:88, л. 22.

[107] Дело по челобитной о поместье Михаила Злобина сына Аничкова. 1614, август // RA, NOA, serie 2:91.

[108] Десятня денежной раздачи служилым и неслужилым новикам Водской, Шелонской, Деревской, Бежецкой и Обонежской пятин дьяком Федором Апраксиным. 1624/25 // РГАДА, ф. 210, оп. 4, д. 136, л. 6.

[109] Из расходных книг Иосифова-Волоколамского монастыря казначея старца Гаврила. 1606, сент. –1607, авг. // Бибиков Г. А. Новые данные о восстании Болотникова // Исторический архив. Т. 1. 1936. С. 12-20.

[110] Приходно-расходные книги государевых дворцовых сел за 112-120 гг. … л. 150-151.

[111] По данным, выявленным П. В. Седовым, после старорусского похода, накануне июльского штурма Новгорода, у Шарова было 230 казаков; надо полагать, к ним присоединились казаки других станиц (Седов П. В. Захват Новгорода Шведами в 1611 г. // Новгородский исторический сборник. Вып. 4 (14). СПб., 1993. С. 121).

[112] Сборник памятей в Новгородский винный погреб о выдаче вина 1610/11 // RA, NOA, serie 2: 124, л. 23, 82, 103, 110, 164, 185, 199.

[113] Память погребному приказчику Григорию Афанасьеву и целовальнику Ивану Федотову с товарищами за приписью дьяка Андрея Лысцова о выдаче казачьему голове Тимофею Васильевичу Шарову полведра вина. 1611. 11. 07 // RA, NOA, serie 2: 116, л. 2.

[114] О рождении князя Михаила Васильевича. По списку Хронографа Древлехранилища Погодина № 1451 // Изборник славянских и русских сочинений и статей, внесенных в хронографы русской редакции / Собр. и изд. А. Поповым. М., 1869. С. 388.

[115] Дело по двум челобитным…

[116] Там же.

[117] Краткое рассуждение о том, что произошло в Московии со времени царствования Ивана Васильевича, императора, до Василия Ивановича Шуйского. Сочинение Пьера Делавиля де Домбаля. 1611. (Пер. с фр. С.А. Мезина, коммент. Я.Н. Рабиновича). Польтзуюсь случаем поблагодарить Якова Николаевича Рабиновича за возможность использовать подготовленное к печати новое издание «Краткого известия…».

[118] Челобитные, содержащие сведения об участии новгородских помещиков в подавлении восстания Болотникова // Корецкий В. И. К истории восстания И. И. Болотникова // ИА. 1956. № 2. С. 138–142

[119] Сборник памятей на Новгородский винный погреб о выдаче вина… л. 141, 149; о его службе в Тушине см. : Тюменцев И. О. Смута в России… С. 298-304.

[120] Тюменцев И. О. Смута в России… С. 304, 548. Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие XV-XVII вв. М., 1975. С. 484-485, 522-523.

[121] Дело по двум челобитным.. .

[122] Тюменцев И. О. Смута в России… С. 248.

[123] Павлов А. П. Государев двор… С. 162-163.

[124] История о великом княжестве Московском, которую собрал, описал и обнародовал Петр Петрей де Эрлезунда. М., 1867. С. 303. Юхан Видекинд. История десятилетней шведско-московитской войны. М., 2000. С. 170.

[125] Отписка новгородских воевод кн. Ивана Одоевского и Василия Бутурлина в Ладогу о доставлении хлебных запасов московским стрельцам, осажденным шведскими ратными людьми. 1611, прежде июля // АИ. Т. 2. СПб., 1842. № 331. С. 398.

[126] Дело по челобитной игумена Духова монастыря Тихона. 1612 // RA, NOA, serie 2:73, л. 106-115.

[127] Дело по челобитной рядовичей дворцовых Иссадского, Березского, Дубенского, Сумского рядков и рядка Сухих Велец о дозоре их после разорений от немецких людей в 1610 и 1611 гг. 1611. 6-7. 11 // RA, NOA, serie 2:351, л. 224–231.

[128] Юхан Видекинд. История десятилетней шведско-московитской войны.. . С. 190.

[129] Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время (7113–7121 гг.). М., 1907. С. 105–106.

[130] Дело по челобитной игумена Духова монастыря Тихона.. .

[131] Юхан Видекинд. История десятилетней шведско-московитской войны.. . С. 212.

[132] Аничков И. Обзор помещичьих усадеб Новгородской губернии // Труды XV Археологического съезда в Новгороде. Т. 2. М., 1916. С. 187.

[133] Рябошапко Ю. Б. Тявзинские переговоры 1594–1595 гг. // Социально-политическая история СССР. М., Л. 1974. Ч. 2. С. 49.

[134] Десятня Водской пятины 1605 года / Подг. Н. В. Мятлевым // Известия Русского генеалогического общества. 1911. Вып. 4. С. 468–469.

[135] Кормовые книги Тесовского яма при воеводе Григории Муравьеве. 1611. 20. 12–1612. 25. 01 // RA, NOA, serie 1:71. С. 57–128.

[136] Приговор новгородского митрополита Исидора, воеводы кн. Ивана Никитича Большого Одоевского и земских чинов об отпуске в Стокгольм Юрьевского архимандрита Никандра с уполномоченными для предложения Российского престола одному из шведских принцев. 1611. 25. 12 // ДАИ. Т. 1. СПб., 1846. № 162. С. 283–285.

[137] Дозорная книга Старорусского уезда дозора Григория Никитича Муравьева и подьячего Семейки Шустова. 1615, март // RA, NOA, serie 1:7; Отписка Э. Горна и кн. И. Н. Одоевского в Старую Русу о посылке в старорусские погосты Григория Муравьева и подьячего Семейки Шустова. 1615. 11. 05 // RA, NOA, serie 2: 77, л. 95-96

[138] Судное дело по поводу кражи лошадей из стада у конюха Радея Семенова. 1616, сент. после 17 – 11. 10 // RA, NOA, serie 2: 165.

[139] Грамота царя и великого князя Михаила Федоровича в Новгородскую четверть боярину князю Григорию Петровичу Ромодановскому и дьякам Алексею Витовтову и Павлу Матюшкину о выдаче новокрещенам Ивану Танаеву и Гавриле Охлобякову по их челобитью половины выкупа за их жен из немецкого плена. 1617. 3. 07 // СПбИИ, кол. 2, оп. 1, д. 17, л. 68 об.–70.

[140] Книги разрядные по официальным оных спискам. СПб., 1853. Т. 1. Ст. 922–923, 1031; Отписка ладожского воеводы Григория Никитича Муравьева об обследовании им состояния стен и башен Ладожской крепости. 1623. 16. 07. Уп. : Воскобойникова Н. П. Описание древнейших документов архивов Московских приказов XVI – начала XVII веков. Кн. 2. М., 1994. С. 159.

[141] Книги разрядные по официальным оных спискам. СПб., 1853. Т. 1. Ст. 1134–1135.

[142] Селин А. А. Города и уезды Новгородской земли в начале XVIII в. Некоторые перспективы исследований русских материалов Riksarkivet // Миграции и оседлость от Дуная до Ладоги в первом тысячелетии христианской эры. Пятые чтения памяти Анны Мачинской. Материалы к чтениям. СПб., 2001. С. 145–150.

[143] Отписка Василия Бутурлина боярину и большому ратному воеводе Якову Пунтосовичу Делегарду и боярину князю Ивану Никитичу Большому Одоевскому о количестве скота, пригнанного из погостов в Ладогу с 24 по 30 июля про королевича Филиппа Карловича и про немецких людей. 1612, июля после 30 // СПбИИ, кол. 124, оп. 1, карт. IV, д. 524.

[144] Отписка М. М. Пальма о даче рубля на устройство трех винных труб к винным котлам Ладожского кабака. Русский и шведский текст // RA, NOA, serie 2:286, л. 20.

[145] Отписка ладожского воевода В. Ф. Бутурлина в Новгород о том, что несмотря на запрещение, он все же послал в Нагорную половину Исая Глотова собрать там корма, так как по доставленным в Ладогу дозорным книгам Ивана Коковцова объявился недоплатеж кормов с этой половины за более раннее время и о том, что ямской устройщик Иван Курицын в Ладоге пока не появился. 1612, между 23. 06 и 2. 07 // RA, NOA, serie 2:355, л. 18.

[146] Челобитная ладожских воевод Якову Делагарди с просьбой избавить их от напрасных обвинений в дезинформации воеводы Ганса Рекинберга. 1612 февраля после 4 // RA, NOA, serie 2:73, л. 122-123.

[147] Бранденбург Н. Е. Старая Ладога.. . С. 95-96. Н. Е. Бранденбург ошибочно считал, что жалоба монахов Медведского монастыря относится не к Рекинбергу, а к Самуилу Коброну.

[148] Там же. С. 111.

[149] Отписка ладожского воеводы И. Г. Шеи Секирина боярину кн. И. Н. Большому Одоевскому о посулах, взятых ладожским земским дьячком Федором Никифоровым. 1612/1613 // СПбИИ, кол. 124, оп. 1, карт. IV, д. 523.

[150] Отписка воевод кн. Д. Т. Трубецкого с товарищами о приводе к ним атаманом Иваном Микулиным языков немецких людей и об отсылке их в Москву. Расспросные речи языков. 1614, марта 30 // АМГ. 1890. Т. 1. № 78. С. 115-118.

[151] Приходно-расходные книги государевых дворцовых сел за 1603/04-1611/12 гг. … Л. 767-768.

[152] Книги выдельного хлеба дворцового Голинского погоста приказчика Лучанина Еремеева и подьячего Сидора Коптева. 1613. 21. 08 // RA, NOA, serie 1:99. С. 339.

[153] Письма шведских офицеров и должностных лиц. 1613, июнь – декабрь // РГАДА, ф. 96, 1613, д. 2. л. 37-42.

[154] Там же, л. 56

[155] Там же.

[156] Список с Барай мурзиных да с Сююш мурзиных грамоток слово в слово, которые грамотки посылали о запасе к посадским людям. 1612-1613 // Смутное время Московского государства. Вып. 5. Акты Подмосковных ополчений и Земского собора. М., 1911. С. 198. № 4.

[157] Юхан Видекинд. История десятилетней шведско-московитской войны.. .. С. 309.

[158] «Книги денежные раздачи под Ладогою боярина и воеводы князя Дмитрея Тимофевича Трубецкого с товарыщи всяких чинов служилым людем 122-го году» (Уп.: Опись архива Разрядного приказа XVII в. / Подг., вст. ст. К. В. Петрова. СПб., 2001. С. 391).

[159] Станиславский А. Л. Гражданская война в России XVII в. Казачество на переломе истории. М., 1990. С. 154.

[160] Отписка тихвинских воевод В. Ф. Неплюева и И. И. Баклановского в Посольский приказ о числе немецких людей в Новгороде и пригородах. 1616, мая // РГАДА, ф. 96, 1616, д. 5, л. 94–95.л

[161] Грамота из Посольского приказа к тихвинским воеводам В. Ф. Неплюеву и И. И. Баклановскому о постройке острожка на р. Сясь. 1616, мая 30 // РГАДА, ф. 96, 1616, д. 5, л. 134.

[162] Отписка послов кн. Д. И. Мезецкого с товарищами в Посольский приказ о вестях от Чаадая Спешнева о построенном на Сясьском устье остроге. 1616, июня после 16 // РГАДА, ф. 96, 1616, д. 7, л. 242–244.

[163] Видекинд Юхан. История десятилетней шведско-московитской войны... С. 398.

[164] Расспросные речи стрелецкого сотника Петра Уварова в Посольском приказе о вестях из Тихвина. 1616, мая около 14 // РГАДА, ф. 96, 1616, д. 5, л. 96–97.

[165] Отписка послов кн. Д. И. Мезецкого с товарищами в Посольский приказ о приходе в Ладогу крупного отряда немцев и об известиях от выборгского дьяка Андрея Иванова и ладожского строителя Варсунофия. 1616, июля после 14 // РГАДА, ф. 96, 1616, д. 8, л. 117–120, 140–143.

[166] Расспросные речи крестьянина Ларки Федотьева о вестях от строителя Варсонофия перед послами кн. Д. И. Мезецким с товарищами в Тихвине. 1616. 16.07 // РГАДА, ф. 96, 1616, д. 8, л. 170, 134–136.

[167] Там же.

[168] Вестовая память строителя Ивановского монастыря Варсонофия послам кн. Д. И. Мезецкому с товарищами. 1616. 18.08 // РГАДА, ф. 96, 1616, д. 9, л. 35.

[169] Отписка послов кн. Д. И. Мезецкого с товарищами в Посольский приказ о вестях от Чаадая Спешнева про сбор немецких людей в Ладоге. 1616, июня после 16 // РГАДА, ф. 96, 1616, д. 7, л. 240–241.

[170] Расспросные речи новгородца Матвея Темирева Печенегова и гребцов-крестьян Медведского монастыря в Тихвине перед послами кн. Д. И. Мезецким с товарищами. 1616. 17.06 // РГАДА, ф. 96, 1616, д. 7, л. 258–262.

[171] Расспросные речи тихвинских стрельцов-лазутчиков, вернувшихся из-под Ладоги в Тихвине перед послами кн. Д. И. Мезецким с товарищами. 1616. 18.06 // РГАДА, ф. 96, 1616, д. 7, л. 270–273.

[172] Расспросные речи тихвинского стрельца Калинки Яковлева, посылавшегося под Ладогу перед послами кн. Д.И.Мезецким с товарищами в Тихвине. 1616. 22.06 // РГАДА, ф. 96, 1616, д. 7, л. 375–378.

[173] Расспросные речи дьячка Никольского монастыря с Островка Ульянка Григорьева перед послами кн. Д. И. Мезецким с товарищами в Тихвине. 1616. 25.06 // РГАДА, ф. 96, 1616, д. 7, л. 384–387.

[174] Расспросные речи новгородца Тихона Мартьянова и тихвинского стрельца Андрея Васильева перед послами кн. Д. И. Мезецким с товарищами в Тихвине. 1616. 25.06 // РГАДА, ф. 96, 1616, д. 7, л. 388–390.

[175] Отписка послов кн. Д. И. Мезецкого с товарищами в Посольский приказ с изложением расспросных речей казака, посылавшегося Ч.Спешневым под Ладогу (без конца). 1616, августа после 16 // РГАДА, ф. 96, 1616, д. 9, л. 1–10.

[176] Расспросные речи новгородца Воина Елизарьева сына Качалова в Тихвине перед послами кн. Д. И. Мезецким с товарищами. 1616. 17.06 // РГАДА, ф. 96, 1616, д. 7, л. 263–266.

[177] Расспросные речи новгородца Тихона Мартьянова и тихвинского стрельца Андрея Васильева...

[178] Расспросные речи тихвинского стрельца Томилка Лаврентьева перед послами кн. Д. И. Мезецким с товарищами в Тихвине. 1616. 11.07 // РГАДА, ф. 96, 1616, д. 8, л. 105–107.

[179] Отписка послов кн. Д. И. Мезецкого с товарищами в Посольский приказ с изложением расспросных речей посылавшегося в Ладогу Девятого Саблина (без начала). 1616, середина июля // РГАДА, ф. 96, 1616, д. 8, л. 379–383.

[180] Расспросные речи крестьян митрополичей Заболотской волости в Тихвине перед послами кн. Д. И. Мезецким с товарищами. 1616. 17.06 // РГАДА, ф. 96, 1616, д. 7, л. 267–269.

[181] Расспросные речи тихвинских стрельцов-лазутчиков, вернувшихся из-под Ладоги в Тихвине перед послами кн. Д. И. Мезецким с товарищами. 1616. 18.06 // РГАДА, ф. 96, 1616, д. 7, л. 270–273.

[182] Расспросные речи тихвинского стрельца Ларки Володимерова перед послами кн. Д. И. Мезецким с товарищами в Тихвине. 1616. 8.07 // РГАДА, ф. 96, 1616, д. 8, л. 29–33.

[183] Расспросные речи сын боярского Михаила Рындина перед послами кн. Д. И. Мезецким с товарищами в Тихвине (все листы перепутаны). 1616, июля после 19 // РГАДА, ф. 96, 1616, д. 8, л. 187–191, 182.

[184] Челобитная Водской пятины Агиша Уварова царю Михаилу Федоровичу с принесением своей вины и с вестовой памятью из Ладоги. 1616, августа // РГАДА, ф. 96, 1616, д. 8, л. 245.

[185] Спасский И. Г. Новые материалы о новгородском денежном дворе в 1611–1617 гг. // Новое в археологии. Сб. статей, посвященных 70-летию А. В. Арциховского. М., 1972. С. 301.

[186] Отношение подписавших с русской стороны на Столбовском договоре комиссаров к графу Якову Делагарди и шведскому фельдмаршалу барону Карлу Гюлленгельму. Новгород, 1617. 23.05 // Саблер Г. Собрание русских памятников, извлеченных из семейного архива графов Делагарди // Ученые записки Юрьевского университета. 1896. Документ № 12. С. 41-57.

[187] Разрядная книга 125 г. // ВОИДР. Т. 3. М., 1849. С. 120.

[188] Замятин Г. А. К вопросу об избрании Карла Филиппа на русский престол (1611–1616 г.). Юрьев, 1913.

[189] Грамота государя царя и великого князя в Новгород митрополиту Исидору и всем духовного и светского чина людям известительная: о заключении с шведским королем Густавом Адольфом мирного договора, по коему Новгород возвращен паки к Российской державе; о принесении по сему случаю благодарственного Господу Богу молебствия и о приведении жителей к присяге на верность государю с дарованием милостивого прощения всем тем, кто от страха или неволею усердствовал шведам. 1617. 27. 02 // СГГД. Ч. 3. 1822. № 34. С. 149–154.

[190] Орленко С. П. Выходцы из Западной Европы и русские горожане в XVII веке (по неопубликованным источникам РГАДА) // Славяноведение. 2002. № 2. С. 69–81.

[191] Бахрушин С. В. Андрей Федорович Палицын (Русский интеллигент XVII в.) // Сб. «Века». Пг., 1924. С. 79110.

[192] Бранденбург Н. Е. Старая Ладога... С. 53–56.

[193] Доезжая память о беглом Герасиме Спорикове в Ладожском Никольском монастыре. 1622. 22. 12 // СПбИИ, кол. 109, д. 108

[194] Царская грамота Ладожским воеводам Неплюеву и Змееву о пожаловании опустевшего Васильевского монастыря и его вотчины старцу Валамского монастыря Сильвестру с братьею. 1618. 11. 07 // ААЭ. Т. 3. СПб., 1836. № 84. С. 130–131.

[195] Грамота царя и великого князя Алексея Михайловича по челобитью ладожских конных казаков рейтарского строю. 1671. 20. 09 // ОР РНБ, собр. Ф. Толстого, F IV, 86, л. 89–89 об.

[196] Бранденбург Н. Е. Старая Ладога… С. 34.

[197] Опись Новгорода 1617 г. Ч. 1. М., 1984. С. 170–171.

[198] Доклад новгородской чети о новом дозоре Ладоги. 1640. 14. 03–12. 06 // Веселовский С. Б. Акты писцового дела. Материалы для истории кадастра и прямого обложения в Московском государстве. Т. 2. Акты 1627-1650 гг. // ЧОИДР. 1916. Кн. 3. С. 337-341.

[199] Отписки ладожских воевод В. Ф. Неплюева и В. И. Змеева царю Михаилу Федоровичу о выполнении поручения о ремонте ладожских каменного и земляного городов с описанием укреплений и проведенных работ. После 1620 // СПбИИ, кол. 153, оп. 1, д. 52, ч. 4.

[200] Сметный список 139 г. // ВОИДР. Кн. 4. 1849. С. 20, 29.

[201] Смета военных сил великого государя царя и великого князя Алексея Михайловича всея Руси 1651 г. // Дворянство России и его крепостные крестьяне XVII-первой половины XVIII веков. М. 1989. С. 20–21, 22–23.

[202] Адам Олеарий. Описание путешествия в Московию // Россия XVXVII вв. глазами иностранцев. Л., 1986. С. 298.

[203] Отписка С. Жеребцова в Посольский приказ о том, что посланные с ними дети боярские и стрельцы не способны к межевальной службе, в Ладоге им не удалось получить нормальных подвод и о спорном острове Зеленце в Ладожском озере. 1617, октября около 23 // РГАДА, ф. 96, 1617, д. 9, л. 223–230.

[204] Отписка приставов Ф. П. Арцыбашева и Я. И. Унковского в Посольский приказ о встрече шведских послов Г. Стейнбока и провожании их до Ладоги и выходе из Ладоги к Тихвину. 1618, февраля после 18 // РГАДА, ф. 96, 1618, д. 2, л. 19.

[205] Посольство кн. Борятинского с товарыщи в Швецию в 1617–1618 гг. // Якубов К. Россия и Швеция в первой половине XVII в. СПб., 1897. С. 60; Роспись русских полоняников, пришедших вместе с послами кн. Ф. П. Борятинским из Швеции. 1618, сентября // РГАДА, ф. 96, 1618, д. 1, л. 175–181.

[206] Отписка послов кн. Ф. П. Борятинского с товарищами из Ладоги в Посольский приказ с сообщением о том, что с ними из Швеции пришли русские пленные. 1618, сентября // РГАДА, ф. 96, 1618, д. 1, л. 174.

[207] Роспись русских полоняников, пришедших вместе с послами кн. Ф. П. Борятинским из Швеции. 1618, сентября // РГАДА, ф. 96, 1618, д. 1, л. 175–181.

[208] Расспросные речи содержащихся на Москве пленных. 1618, июня // РГАДА, ф. 96, 1618, д. 7, л. 3.

[209] Отписка ладожских воевод В. Ф. Неплюева и В. И. Змеева в Посольский приказ о том, что в Ладоге нет ни одного сына боярского и иностранных гонцов приходится сопровождать стрельцам и казакам. 1618, августа после 13 // РГАДА, ф. 96, 1618, д. 1, л. 114–116.

[210] Отписка пристава Бориса Волошенинова в Посольский приказ о том, что он дошел до Ладоги и что в Ладоге возникли проблемы с кормами для шведских послов. 1618, сентября около 23 // РГАДА, ф. 96, 1618, д. 2, л. 577–580.

[211] Отписка новгородских воевод кн. И. А. Хованского и М. А. Вельяминова в Посольский приказ о том, что шведские послы в Ладоге ведут себя самовольно и об известиях из Орешковского уезда. 1618, октября после 7 // РГАДА, ф. 96, 1618, д. 2, л. 589–591.

[212] 4 отписки ладожских воевод В. Ф. Неплюева и В. И. Змеева о мероприятиях по встрече шведских послов. 1618. 23. 09 – 1619. 24. 01 // СПбИИ, кол. 153, оп. 1, д. 52, ч. 1.

[213] Отписка пристава Б. Волошенинова в Посольский приказ о проводе шведских послов и о своих попытках составить отчет о приставстве. 1618, октября около 22 // РГАДА, ф. 96, 1618, д. 2, л. 611–615.

[214] Отписка в Посольский приказ послов кн. Ф. П. Борятинского с товарищами о своем следовании от Ладоги к Тихвину, а оттуда к Новгороду. 1618, декабря 12 // РГАДА, ф. 96, 1618, д. 1, л. 238.

[215] Отписки ладожских воевод В. Ф. Неплюева и В. И. Змеева боярину Ивану Никитичу (Салтыкову?) о получении ими известий из г. Гамбурга. 1619. 10. 07 // СПбИИ, кол. 153, оп. 1, д. 52, ч. 3.

[216] Отписка от ладожских воевод В. Ф. Неплюева и В. И. Змеева в Посольский приказ об отправке шведских гонцов и о нехватке служилых людей. 1618, июня до 19 (без начала) // РГАДА, ф. 96, 1618, д. 6, л. 1.

[217] Сыскная десятня о поместных и денежных окладах дворян и детей боярских Водской пятины Новгородского уезда с упоминанием о придачах к их окладам за участие в боях с восставшими под Москвой в 1606 г. и в походах в том же году под Елец и в 1607 г. под Алексин, Серпухов, Каширу, Тулу, Кропивну и Болхов 1619. 2.05 // Народное движение в России в эпоху Смуты начала XVII века. 1601–1608 гг. Сборник документов. М., 2003. С. 270.

[218] Отписки ладожских воевод В. Ф. Неплюева и В. И. Змеева царю Михаилу Федоровичу о боевых действиях под Ладогой против литовских людей. 1619. 23. 02–30. 03 // СПбИИ, кол. 153, оп. 1, д. 52, часть 2.

[219] Распросные речи о зарубежных крестьянах в Ладоге. 1623. 10. 03 // СПбИИ, кол. 109, д. 9.

[220] Книги разрядные по официальным оных спискам. СПб., 1853. Т. 1. Ст. 390, 522.

[221] Отписка в Посольский приказ послов кн. Ф. П. Борятинского с товарищами о вестях, узнанных ими в Выборге. 1618, октября // РГАДА, ф. 96, 1618, д. 1, л. 244–247.

[222] Подробнее: Селин А. А. Ладожские торговые люди Немковы и Гиблые // Торговля, купечество и таможенное дело в России в XVI-XVIII вв. Сб. материалов науч. конф. СПб., 2001. С. 40–45.

[223] Форстен Г. В. Балтийский вопрос в XVIXVII столетиях (1544–1648). Т. 2. СПб., 1894. С. 143.

[224] Новгородские кабальные книги 7108 (1599–1600) года. СПб., 1894. С. 34; «Орешковский земец был в Орешке в городовых приказчиках, а поместным окладом и денежным жалованием был не верстан. А ныне по грамоте во 114 году поместным окладом и денежным жалованием поверстан. Служити ему с пятиною вместе. 150 чети. Тренка Филипов сын Немков» (Десятня Водской пятины… С. 490).

[225] Сказка ладожских посадских торговых людей в ладожской приказной избе об условиях их торговли в шведских владениях. 1663. 20. 06 // РШЭО. № 157. С. 233–234.

[226] Обыскные книги (годовые сметные росписи) Новгорода, Ладоги, Порхова. 1698 // СПбИИ, кол. 115, оп. 1, д. 324, л. 182.

[227] Таможенные книги Великого Новгорода 1610/11 и 1613/14 годов. СПб., 1996. С. 133.

[228] Челобитная в Посольский приказ ладожских посадских людей А. Романова и П. Прокофьева, ездивших в Стокгольм, о возмещении убытков, понесенных ими в таможне Ниеншанца. 1639, февр., не позднее 14 // РШЭО. № 74. С. 111–112.

[229] Историко-статистические сведения о Санкт-Петербургской епархии. Т. 2, СПб., 1871.

[230] Забелин И. Е. Сведения о подлинном Уложении царя Алексея Михайловича // Архив историко-юридических сведений, относящихся до России. Кн. 1. Изд. 2-е. СПб., 1876. Отд 2. С. 10.

[231] Списки листов, посланных из Новгорода к нарвскому генерал-губернатору и к комендантам других шведских пограничных городов, а также присланных в Новгород из городов Ингерманландии о всяких порубежных делах. 1660–1664 // СПбИИ, кол. 2, оп. 1, д. 28, л. 18–19.

[232] Переписная книга разных дел Новгородской приказной избы. 1661–1666 // СПбИИ, кол. 2, оп. 1, д. 24, л. 9 об.–10.

[233] Сказка ладожских посадских торговых людей в ладожской приказной избе об условиях их торговли в шведских владениях. 1663. 20. 06 // РШЭО. № 157. С. 233–234.

[234] Сказки ладожских посадских людей в Новгородскую приказную палату о прекращении ими поездок в Стокгольм в связи с неблагоприятными условиями торговли в шведских владениях. 1666. 22. 06 // РШЭО. № 183. С. 292.

[235] Сметная роспись города Ладоги. 1698. 5. 11 // Обыскные книги (годовые сметные росписи) Новгорода, Ладоги, Порхова // СПбИИ, кол. 115, оп. 1, д. 324, л. 175–182.

[236] Записная книга явочных челобитных. 1664–1667 // СПбИИ, кол. 2, оп. 1, д. 1, л. 155.

[237] Там же, л. 276 об. –277.

[238] Жуков А. Ю. Управление и самоуправление в Карелии в XVII в. Вел. Новгород, 2003. С. 99–100.

[239] Перепись государевым царевым и великого князя Алексея Михайловича всея Росии Новгородским дворцовым делам судного приказного стола. 1670. 1. 09–1675. 1. 09 // СПбИИ, кол. 2, оп. 1, д. 2, л. 177–178 об.

[240] Дело по челобитью ладожан посацких людей старосты Ефима Григорьева с товарыщи о дворовых местах. 1698. 31.03 // СПбИИ, кол. 2, оп. 1, д. 97, л. 205–205 об. Выражаю признательность Т. А. Базаровой за указание на данный документ.

[241] Дела о возвращении из русских пределов шведских перебежчиков. 1627. 29. 09–1628. 24. 01 // Дела Тайного приказа. Т. 4. Л., 1926 (РИБ. Т. 38). Стб. 334–366.

[242] 4 отписки ладожских воевод В. Ф. Неплюева и В. И. Змеева...

[243] Десятня денежной раздачи новгородцам Шелонской пятины кн. Д. И. Мезецким и дьяками М. Милославским и Д. Семеновым. 1621. 4. 07 // РГАДА, ф. 210, оп. 4, д. 131, л. 78.

[244] Записная книга явочных челобитных. 1664–1667… л. 39 об.

[245] Отписка в Посольский приказ послов кн. Ф. П. Борятинского с товарищами о переговорах на Лавуе об отдаче Гдова. 1618, октября около 16 // РГАДА, ф. 96, 1618, д. 1, л. 226–231.

[246] При написании этой части использована неопубликованная работа М. А. Юшковой. Кроме того, в подборе иллюстраций неоценимую помощь оказала В. Б. Панченко. Пользуюсь случаем принести двум исследовательницам самую глубокую благодарность.

[247] О. Онуфрий. Об исторических изысканиях Валаамского монастыря // Археографический ежегодник за 2000 год. М., 2001. С. 443–447.

[248] Цыпкин Д. О. Археографическая работа в Ленинградской области в 1990 г. // ТОДРЛ. Т. 47. 1993. С. 430436.

[249] Роспись посланным на заставы. 1629, октября // СПбИИ, кол. 109, д. 763.

[250] Цветаев Д. Протестанты и протестантство в России до эпохи преобразований. М., 1890. С. 373.

[251] Посольство кн. Борятинского с товарыщи в Швецию в 1617–1618 гг. // Якубов К. Россия и Швеция в первой половине XVII в. СПб., 1897. С. 29.

[252] Жербин А. С. Переселение карел в Россию в XVII веке. Петрозаводск, 1956. С. 49

[253] Статейный список Агиша Уварова о размене перебежчиков. 1625 // Якубов К. Россия и Швеция в первой половине XVII в. СПб., 1897. С. 280–282.

[254] Отписка головы Волховской заставы Дмитрия Пущина в Новгород о начале своих действий на заставе. 1629, октября до 23 // СПбИИ, кол. 109, д. 463.

[255] Челобитная новгородских посадских людей с просьбой пропустить их в Новгород с Волховского устья. 1630 // СПбИИ, кол. 109, д. 487.

[256] Сношения России с Востоком по делам церковным. Ч. 2. СПб., 1860. С. 124–125, 130.

[257] Отписка Ивана Шипилова с Лавуйской заставы в Новгород об отпуске подвод немецким посланникам и гонцам. 1633, марта до 15 // СПбИИ, кол. 109, д. 405; Отписка новгородского воеводы А. В. Хилкова в Посольский приказ о пропуске в Москву шведского мастера П. Михельсона. 1640, ранее 11.12 // РШЭО. № 79. С. 115.

[258] Списки с листов, каковы посланы в Ругодив к генералу и в ыные городы к державцам и их неметцких листов, каковы присыланы в Великой Новгород ис порубежных городов о всяких порубежных делех. 1660–1664 // СПбИИ. Кол. 2. Оп. 1. Д. 28. Л. 59–59 об.

[259] Там же. Л. 167–167 об.

[260] Перевод листа от наместника Орешка Нильса Юхансона к новгородскому воеводе кн. Г.П.Ромодановскому с уведомлением о  получении грамоты от Ромодановского и упреком в невыдаче перебежчиков. 1623. 9.03 // СПбИИ, кол. 109, д. 193.

[261] Отписка новгородского воеводы кн. Г. П. Ромодановского с товарищами в Посольский приказ о подготовке к съезду со шведскими представителями для размена перебежчиками с изложением переписки с наместниками Орешка, Нарвы и Корелы. 1623. 17.05 // СПбИИ, кол. 109, д. 257.

[262] Отписка новгородского воеводы кн. П. А. Репнина и дьяка Богдана Обобурова в Ладогу воеводе И. Г. Баранову о даче 50 ладожских стрельцов посланным для перебежчицкой размены на рубеж Ф. Харламову и Н. Кулибакину. 1636 // СПбИИ, кол. 109, д. 572.

[263] Перевод инструкции Ореховского «горододержавца» Вальтера Фандерпалена поручику Ларсу Кракову, посланному в Лавуйский острог. 1658. 22. 09 // СПбИИ, кол. 109, д. 157.

[264] Гадзяцкий С. С. Карелия и Южное Приладожье в русско-шведской войне 1656–1658 гг. // ИЗ. 1941. Т. 11. С. 272–273.

[265] Разрядный приказ. Опись столбцов дополнительного отдела / Под ред. А. А. Новосельского. М., 1950. С. 108.

[266] Челобитная ладожских конных казаков о выдаче из Новгорода им проезжей грамоты в Орешек для сыска пропавших лошадей. 1658/59 // СПбИИ, кол. 109, д. 127.

[267] Переписная книга документов Приказа тайных дел. 1676 // Дела Тайного приказа. Т. 1. СПб., 1907 (РИБ. Т. 21). Стб. 90.

[268] Отписка лавуйского заставного головы С. П. Елагина новгородскому воеводе Г. С. Куракину о полоняниках. 1659, февраля после 3 // СПбИИ, кол. 109, д. 167.

[269] Челобитная С. Потафьева и Я. Левонтьева о размене полоняников. 1659 // СПбИИ, кол. 109, д. 276.

[270] Отписка новгородского воеводы И. Б. Репнина-Оболенского в Посольский приказ о продаже «заповедных» товаров шведским подданным в связи с их претензиями. 18. 07. –31. 08. 1663 // РШЭО. № 162. С. 240–246.

[271] Опись Ладоги 1669 г. // Бранденбург Н. Е. Старая Ладога. СПб., 1896. Прилож. 11. С. 260261.

[272] Обыскные книги (годовые сметные росписи) Новгорода, Ладоги, Порхова. 1698 // СПбИИ, кол. 115, оп. 1, д. 324, л. 4, 27 об.

[273] Память ладожскому воеводе П.А.Мартьянову о сыске в Ладоге пленных шведок. 1659, июня // СПбИИ, кол. 109, д. 274.

[274] Kort förtechningh oppå Bönderna aff Sahl. Mengdens Jordans godz i Loppis pogost och nu innehafwer Artollerie Öfuersten Wllb. Jakob Stahl ähro finnandes Rät när öfuer Grentzen en som effter nembl. 1672. 29. 10 // Saloheimo V. Käkisalmeen läänistä ja Inkerinmaalta reptuurin aikana 165658 paenneet ja poisviedyt University of Joensuu. Studies in History. Nr. 11). Joensuu, 1995. P. 6667.

[275] Обидные дела, которые учинили великие государи его царского величества подданным с стороны его королевского величества Свейской от подданных после последнего Московского подтверждения с прошлого со 192 году (Samling av ryska befolknigens vid svensk-ryska gränser klagomål angående oförrätter av olika slag, som tillfogades dem från svensk sida. Denka samling användes vid dåtidens svensk-ryska förhandlingar och bör därför placeras vid sidam av motsvarande förhandlingsprotocoll) 1697/98 // RA, Muscovitica: 112, л. 6 об.7 об.

[276] Разрядный приказ. Опись столбцов дополнительного отдела.. . С. 52.

[277] Документы Разрядного приказа // Описание документов и бумаг МАМЮ. Т. 12. 1901. С. 442.

[278] Дело по иску крестьянина Ерофея Мартинова к откупщику Мирону Шахину об уплате жалования и о расколе Шахина. 1719. 21. 03 // Описание архива Александро-Невской лавры за время царствования императора Петра Великого. Т. 2. СПб., 1906. № 60/1719. Ст. 965–972.

[279] Оглоблин Н. Н. Обозрение историко-географических материалов XVII и начала XVIII столетий, заключающихся в книгах Разрядного приказа // Описание документов и бумаг МАМЮ. Кн. 4. 1884. С. 306307, 465.

[280] Готье Ю. В. Известие Пальмквиста о России // Археологические известия и заметки, издаваемые Московским археологическим обществом. Год 7. 1899. № 3/5. С. 9596.

[281] Сметная роспись города Ладоги… л. 175–183 об.

[282] Шабанова А. М. Массовые источники в изучении наемного труда в сельском хозяйстве юга Обонежья в XVII в. // Массовые источники отечественной истории. Материалы Х Всероссийской конференции «Писцовые книги и другие массовые источники XVI-XX вв.: Проблемы изучения и издания», посвященной 90-летию А. Л. Шапиро. Архангельск, 1999. С. 290–299.

[283] Грамота царя и великого князя Алексея Михайловича по челобитью ладожских казаков рейтарского строю П. Лосовикова с товарищи. 1670. 17. 09 // ОР РНБ, собр. Ф. Толстого, F IV, 86, л. 22–24.

[284] Журнал или поденная записка императора Петра Великого с 1698 г. да заключения Нейштадтского мира. Ч. 1. СПб., 1770. С. 25.

[285] СПбИИ, кол. 2, оп. 1, д. 104, л. 17.

[286] СПбИИ, кол. 2, оп. 1, д. 104. Л. 20-20 об.

[287] Роспись пути горному от Ладоги к Канцам по скаске новгородских дворян Кушелева, Бестужева и князя Мышецкого. [1701] // Устрялов Н. П. История царствования Петра Великого. Т. 4. Ч. 2. СПб., 1863. № 68. С. 193–194.


к списку публикаций


Нравится